Пока еще это совсем юная танцовщица, заключившая годичный контракт с театром города X., рослая, сияющая красотой и здоровьем девчонка, которую, по ее словам, «задешево не прокормишь», — а сейчас она явно недокормлена, поскольку она на шестом месяце беременности.

От отца ребенка ни слуху ни духу.

— Судите сами, что это за человек! — говорит Бастьенна.

Но, говоря об этом, она не рвет на себе волосы, темные ж шелковистые, оттененные белизной кожи, и ее «несчастье» не толкнуло ее с моста в реку или к жаровне с углями. Она, как и раньше, танцует в театре и повинуется трем всесильным богам: директору театра, балетмейстерше и хозяину гостиницы, где, кроме нее, живут еще одиннадцать ее товарищей. Правда, с тех пор как однажды утром Бастьенна, побледнев во время урока танца, с сельской простотой призналась: «Это потому, что я беременна, мадам!», балетмейстерша щадит ее. Но Бастьенна не желает поблажек и, негодующе дернув локтем, отвергает сочувственные знаки внимания: «Что я, больная разве?»

Она не ропщет на эту тяжесть, распирающую пояс, но и не церемонится с ней, по неопытности своих семнадцати лет:

— Вот я тебе покажу!

И она затягивается потуже, ей хочется, чтобы ее гибкая талия, высокая и стройная фигура с широкими плечами как можно дольше казались такими, особенно на сцене. Смеясь, она бранит свою ношу, хлопает по животу ладонью: «Как от него есть хочется!» Без всякой дурной мысли она ведет себя героически и неосторожно, подобно всем нищим девчонкам: заплатив на неделю хозяину гостиницы, она порой ложится спать без обеда, без ужина и не расшнуровав корсета, «чтобы обмануть голод».

Одним словом, Бастьенна живет обычной жизнью молодой танцовщицы без матери и без любовника, жизнью, полной труда, нужды и веселья. Между уроком в девять утра, дневной репетицией и вечерним спектаклем им не остается много времени на раздумья. В их жалкий фаланстер нет доступа отчаянию, ибо там не ведают ни одиночества, ни бессонницы.

Дерзкие и расчетливые, вдохновленные пустым желудком, Бастьенна и ее соседка по комнате, маленькая невзрачная блондинка, иногда тратят последние гроши, чтобы выпить после полуночи в театральном буфете маленькую бутылочку пива.

Сидя друг против друга, они преувеличенно громко обмениваются заранее приготовленными репликами:

— Будь у меня деньги, я бы съела большущий бутерброд с ветчиной!

— Да, но ведь у тебя нет ни гроша! У меня, правда, тоже, но если б они у меня были, я бы съела поджаренной кровяной колбасы с горчицей и булку…

— А я бы, пожалуй, съела не бутерброд, а лучше кислую капусту с нарезанными сосисками…

Бывает, что вожделенная кровяная колбаса и кислая капуста чудесным образом возникают на столе перед обеими танцовщицами, в сопровождении щедрого дарителя, которого девушки принимают в свою компанию, поддразнивают, благодарят и тут же покидают, еще до того как часы пробьют половину первого.

Это невинное попрошайничество — изобретение Бастьенны, кроме всего прочего, своим «положением» вызывающей любопытство, чем-то близкое к уважению. Ее товарищи считают недели и гадают на картах о судьбе ребенка. О ней заботятся, ей помогают затянуть балетный корсет, и ах! — склонившись над шнурком, иногда упираются коленом в ее широкую поясницу. Ей дают множество дурацких советов, рекомендуют разные снадобья колдуний, за ней ухаживают, ей кричат, вот как сегодня вечером, в длинных темных коридорах:

— Беги, Бастьенна, беги!

За ней бдительно следят, чтобы не танцевала с излишним пылом, и непременно провожают до гримерной, чтобы увидеть, как Бастьенна расстегивает на себе орудие пытки и со смехом грозит самой юной и глупенькой из своих любопытных товарок:

— Берегись! Сейчас он выскочит прямо на тебя — бум!

И вот теперь, в самом теплом углу большой гримерной, стоит на двух стульях укладка от старого сундука, обтянутая бумагой в цветочек.