|
Это был огромный, немного застенчивый человек, гурман и обжора. Вспоминаю: пока я пережевывала пищу с психоделической медлительностью, он вкушал, постанывая от наслаждения, пот струился по его лицу, а толстые щеки и нос покрывались красными пятнами. Поначалу я все искала в его благородстве какой-нибудь подвох, ждала грязных приставаний. Но ничего подобного, он лишь страстно желал помочь мне стать первоклассным фотографом. Так я нашла свое настоящее призвание. Я научилась работать с лучшими фотоаппаратами, химикалиями, с самой дорогой бумагой, линзами, объективами, фотоувеличителями. Я присутствовала на показах мод с лучшими манекенщицами, на знаменательных спортивных и культурных событиях, разного рода концертах, даже на съездах и собраниях администрации штата – везде в качестве помощника классных фотографов, у которых я многому научилась. Однажды – все ждали, что когда-нибудь это произойдет, – надолго слег с какой-то неизлечимой болезнью один из мэтров фотообъектива. Мистер Салливан остановил свой взгляд на мне, он пристально смотрел на меня, как бы спрашивая: ну что, сможешь ли заменить звездного ловца мгновений? Я ответила, что да. Его голос зазвучал как обычно властно, но я уловила в нем озорные нотки:
– Хорошо, пусть приготовят удостоверение и все необходимые документы для сеньоры Марселы Роч. Он улыбнулся правым уголком рта, распорядился насчет снаряжения и приказал купить два авиабилета первого класса, ведь я летела не одна, а с помощником. Он подошел ко мне, улыбаясь, сжал пухлыми руками и сказал: – Думаю, что тебе стоит поменять имя, для большого художника твое звучит неубедительно. Роч – довольно грубо и слишком резко. Я возразила, что лучшие кубинские мастера объектива работали под своими собственными бесцветными именами: Нестор Альмендрос, Джесси Фернандес, Ливио Дельгадо, Рауль Перес Урета, Орландо Хименес Леаль, ведь не имя делает произведение. А публика, она, пожалуй, привыкнет. И он снова прижал меня к своей бледно-голубой рубашке из блестящего полиэфирного волокна, под которой угадывалась волосатая с крупными порами грудь, усыпанная веснушками и небольшими бородавками. Он запечатлел на моем лбу краткий поцелуй, и я помню, как дрогнул его голос: – О'кей, honey, если это вселяет в тебя уверенность. И это были его последние слова. Он не произнес, к счастью, «bye». Это английское слово напоминает мне фильм «Касабланка», и слезы так и катятся из глаз, едва я подумаю о сцене расставания между Ингрид Бергман и Хамфри Богартом. Если бы мистер Салливан произнес это словечко, я бы заревела в три ручья, отождествляя себя с героиней Бергман. К тому же я обожала мистера Салливана, румяного и толстого, похожего на спелое яблоко, как и мой отец, которого меня лишили. Или который сам меня лишил себя. С шеф-поваром все прошло, напротив, ужасно – оказалось, не так-то просто расстаться с Полем. Все походило скорее на ту колоссальную драму, что разыграли Жан-Пьер Лео и Шанталь Гойа в одном из фильмов Годара. Поль не позволял мне никуда ездить, боясь, что потеряет меня навсегда, он обвинял меня в том, что я разлюбила его, что я эгоистка, что меня интересует лишь карьера. Я должна была врать ему про то, что вернусь через неделю, что люблю его безумно (я любила его, конечно, но по-своему), что мы поженимся и у нас родится дочка, которую мы назовем Эльзой, как в его любимом фильме «Эльза, Эльза». Когда я вынесла свои вещи из его просторной, но разломанной квартиры, то вздохнула с облегчением – я почувствовала себя свободной, причем не только от него, но и от маленькой девочки-доминиканки, которая каждый вечер хныкала на лестнице, ожидая, что хоть кто-нибудь ее пожалеет, потому что ее чокнутая мать постоянно лупила ее. В конце концов я уезжала от этого искусственного ковра из фиолетовых пластиковых бутылок и пустых растоптанных пакетов, усеивающих тротуар и лестницы дома, я избавлялась от возможных нападений и убийств. |
