В конце концов Лусио решился раскрыть мне истинную причину, по которой мистер Салливан так нянчился со мной. Но написал он мне об этом, когда я уже уехала в Европу. Причина была трагическая: внешне я очень походила на младшую дочь мистера Салливана, погибшую в автомобильной аварии, вдобавок ко всему девочка боготворила искусство фотографии, и нет сомнений, из нее могло что-то получиться, ведь она, обладавшая удивительным талантом, тратила уйму времени на музеи, без конца колесила по бедным и экзотическим странам. Любимая дочь, с ней мистер Салливан связывал все свои надежды. Он ждал от нее успеха, интуитивно чувствовал в ней гений фотохудожника, гений, которого не было в нем самом. Все встало на свои места: я поняла его страстную заботу обо мне и упрекнула себя за то, что когда-то отнеслась с подозрением к его благородству и отеческой нежности. Любовь, само это чувство и его последствия, волнуют меня постоянно, возможно, потому что я думаю: раз ты любишь, то все, больше ничего и нет на белом свете, но нельзя же каждую минуту лишать себя покоя по вине любовного недуга, так можно и с ума сойти. Кроме того, любовь выбивает меня из колеи, делает меня вялой, превращает в безмозглую дуру, потому что из-за любви я не могу легко и свободно сосредоточиться на тех ощущениях, что являются основой моего существования. Подтверждением этим рассуждениям стал не Поль, а Самуэль, мое последнее увлечение. Поль был лишь ступенькой, облегчившей мне разрыв с Самуэлем. Но, как это всегда бывает, опыт с Полем мало чего стоил, когда появился Самуэль.

Мистер Салливан посылал меня в Париж на полгода в качестве представителя его агентства. Был ли риск? Безусловно, и прежде всего для него – экономический риск. Жаль, я слишком поздно узнала, как трудно ему было расставаться со мной, получалось, что он во второй раз теряет свою дочь, ведь я ему ее заменила. Знай я это раньше, не уехала бы. Он изредка звонил и часто писал. В письмах было полно указаний, рабочих планов, отчетов, но в конце никогда не появлялось слово «до свидания» – из суеверия он не хотел прощаться. Я предельно точно исполняла самые невероятные его идеи – к примеру, сфотографировать Ширака, целующего Мадонну! Боже мой! Но как говорится: судьба – злодейка, кому пятак, кому индейка. И мне выпала единственная такая возможность: певица давала концерт в парке Ско, Ширак в то время еще не был президентом. Снимок получился. Я выполняла все, что мне приказывали, в конце концов, для того я и вернулась в Париж. Париж был моим домом. Гавана – моей любовью.

Я зарабатывала сумасшедшие деньги, и это страшно меня пугало – я никак не могла привыкнуть к деньгам. Мистер Салливан довольно скромно поздравил меня, когда узнал, что моя подпись под снимками стала кое-что значить, но я разглядела в неприметной на первый взгляд фразе: «Браво, ты достойна этого, honey» его скрытую радость. За три месяца я стала известным фотографом, я была вхожа в самые элитные и шикарные салоны всего Парижа. Мои снимки «производили табак» – так выражаются французы, говоря об успехе, и я в восторге от этого буквального перевода французской фразы. У меня был жесткий график командировок, и я не могла толком разглядеть города, где бывала: завтракала в Мадриде, обедала в Барселоне, к вечеру следующего дня пила чай в Лондоне, потом ужинала в Берлине.