Некоторое время спустя, а точнее ровно через год после моего поселения на улице Ботрельи, Пачи сказал, что сюда собирается переехать еще один его приятель. Мне и в голову не пришло, что этот приятель – кубинец, самое большее, я думала, кто-нибудь из его чилийских или перуанских друзей, таких же, как он, художников, которые так часто к нему приходят. Нет, ты ошибаешься, это кубинец, он недавно приехал, объявляет Пачи. Мы пошутили, что еще немного и могли бы основать Комитет по Защите Революции. Так как ты единственная женщина, то быть тебе президентом, воскликнул он, прыская со смеху. Иди ты в зад, отвечаю я, также давясь смехом. Тогда мы доверим тебе должность начальника Пограничной службы, a Cecap возьмет на себя должность начальника Сухопутных войск. И не говори больше, что вот-вот покончишь с собой от ностальгии, жалким голосочком пропищал Пачи, держась руками за живот и закатывая глазки. Перестань, а то я описаюсь.

Нового кубинца звали Самуэль. Его пригласили погостить во Францию друзья-музыканты, но он подумал, чего глупить, и остался совсем. А чем он занимается? – спросила я без особого интереса. Что-то с кино, кажется, он редактор, или, как здесь говорят, монтажер. Ага, прошептала я, еще одна интеллектуальная проститутка. Нет, совсем нет, это сверхделикатный и простодушный человек. Пачи не скупился на самые замечательные отзывы о нем. И как давно ты с ним знаком? Два дня. Ну-ну, нас не изменишь, мы – сама поспешность, торопыги о двух ногах, думала я, готовя пойло из кофейного пакетика, частичка того, что продается на талоны у нас в магазинах, мама Пачи присылала пакетики с Того Острова, чтобы ее сын не забывал: там даже кофе порядочная гадость. Пачи продолжал пить такой кофе не из патриотических чувств, а потому что его желудок настолько привык ко всякой мерзости, что не воспринимал качественного кофе – понос пробирал.

Я следила за переездом Самуэля через дверной глазок, ведь так случилось, что он поселился в квартире напротив, единственная комната которой, повторяя изгибы коридора, умудрялась граничить через стенку с одной из комнат моей квартиры. Он таскал багаж: ободранный кожаный чемодан с четырьмя уголками обтрепанной ткани, две плохо перевязанные коробки, набитые книгами и бумагами, которые довольно долго торчали перед моей дверью. С ним приехали и его друзья-музыканты, которые привезли на грузовичке (я знала, что это был грузовичок, из их разговора) необходимые в таком случае подарки, купленные в универмаге «ИКЕА»: полированную деревянную кровать, матрас, круглый металлический столик с четырьмя черными пластиковыми стульями, диван-кровать, тоже черный, занавески; все остальное оказалось бывшим в употреблении – либо взятым у кого-то из французских друзей, либо подобранным на помойке, – стиральная машина, малюсенький холодильник, достаточно большой телевизор марки «Шнайдер» и прочая домашняя рухлядь. Самуэль был моложе нас, возможно, лет на пять или шесть. Не красавец, не урод, скорее симпатичный. Он входил и выходил, таская тюки или мебель, и каждый раз бросал взгляд на мою дверь, которую я и не собиралась открывать, гораздо удобней было сидеть в моем президентском кресле (на стремянке) и наблюдать в глазок. Скоро Самуль стал улыбаться мне прямо в глаз, то есть в дверной глазок, он подозревал, что за ним ведется наблюдение. Меня аж передернуло, когда в одну из своих последних ходок он лукаво подмигнул мне, совсем как Хорхе, а ведь того подобный жест привел прямехонько в пламя. Чтобы не думать об этом я уставилась на его сохранившие загар руки большие, но изящные, хотя и с неровными ногтями, словно обкусанными или подстриженными зазубренными ножницами. Почему прошли месяцы или даже годы, и я не страдала от отсутствия мужской ласки, а тут, едва увидев эти руки, ощутила позабытые желания с новой силой? Почему мне понравился Самуэль, а не кто-то другой? Только увидев его через дырочку в двери, я уже представила то наслаждение, которое я бы испытала, коснись он моих ног.