САМУЭЛЬ (плача). Заика, старина, не делай этого, ты утонешь, черт возьми!

Самуэль снова погружается в воду, он плывет обратно к берегу. Он и Андро теряют из виду Монги, – тот скрылся в безбрежном, окутанном мраком море, поскольку сияющее видение Девы уже исчезло за стеной дождя. Самуэль и Андро собирают вещи, перед ними стоит, застыв в разъяренной позе, Грусть-Тоска.

ГРУСТЬ-ТОСКА (плача от гнева). Дай мне свое колесо. (Она вырывает автомобильную камеру у Самуэля.)

Грусть-Тоска легко скачет по выступающим из воды камням. Молодые люди остолбенели. Самуэль попытался было броситься вслед за ней, но Андро удерживает его за рукав рубашки. Грусть-Тоска исчезает во мраке. Затемнение.

Натура. Светает. Малекон. Андро и Самуэль идут уже без камер, за спинами рюкзаки. Самуэль обнимает гитару Монги. Общий план. Вдалеке видна толпа жмущихся к парапету любопытных; полицейские патрульные машины, «скорая помощь» и машина пожарной охраны. Андро и Самуэль приближаются к собравшимся зевакам, их лица печальны, они пробираются сквозь толпу. Внутри одной из полицейских машин сидит Монги. Руки у него в наручниках. Самуэль жестом привлекает его внимание, но тот дает им понять, что приближаться не стоит. Самуэль все понимает и отходит в сторону, Андро показывает ему на землю. На носилках лежит неподвижное, посиневшее, раздувшееся тело. Это Грусть-Тоска. Труп девушки окружен светящимся ореолом; несмотря на фиолетовый оттенок колеи, на лице ее покой. Самуэль пытается подойти к ней. Андро сжимает его руку, удерживая. Оба парня, чтобы не привлекать всеобщего внимания, отходят в сторону.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Кто-нибудь может опознать утопленницу? Если нет, то пусть все убираются к чертовой бабушке.

Андро, крупно, его губы сжаты, он секунду колеблется, Самуэль следит за ним. Камера отъезжает, давая панораму толпы. Общий план. Вид Малекона. Фигуры молодых людей превращаются в две крошечные точки. Дрожание картинки. Белый экран. Конец.

А возможно, и нет.

Шарлин выдергивает тетрадь из моих рук. Снова мне пригрезилось, что Самуэль приехал в Париж. Уже в который раз я читаю его кинематографический дневник, в который раз после того, как просила Шарлин о том, чтобы она никогда мне его не давала, даже если я буду ползать перед ней на коленях и угрожать, что сожгу себя заживо. Она, сама заботливость, провожает меня в комнату для гостей, приносит чашку горячего липового отвара.

– Ну же, сокровище мое, не будешь же ты спать на канапе, это очень неудобно, – нежно шепчет она.

И тогда-то я замечаю, что я снова здесь, в настоящем, и что с того утра, когда Самуэль вошел в мою гостиную, до этой минуты мне раскрылась многоликая тайна и радугой охватила историю моей жизни, радугой, начавшейся где-то на горизонте, который очертило мое отрочество, и закончившейся только сейчас на этом краю света. Историю, которая похожа на тугой арбалет, где стрела – предсказание, стрелок – судьба. А цель – я.

Глава пятая

Зрение, гармония

Самуэль появился поа утро. Я как будто прикована к объективу, ведь каждый раз мой глаз должен проверять, а лучше сказать, строго фиксировать в снимках все ощущения, чтобы понимать, что со мной происходит. В ту ночь я не ложилась, более того, я ни на секунду не оторвалась от дверного глазка, и это несмотря на то, что из комнаты запросто можно было услышать скрип его шагов по старой деревянной, не покрытой ковром лестнице или звяканье ключа в замочной скважине; и это несмотря на то, что Шарлин уже раз пятьдесят звонила мне по телефону, чтобы напомнить, что нужно закрывать двери, нельзя ему слишком доверять, пока не получишь о нем более верных сведений. А он всего лишь встал на лестничной площадке и бросил порочный взгляд на замочную скважину, отверстие которой напомнило мне токоному, через которую беспрепятственно проникала чья-то душа, переселившаяся в Самуэля.