Но ведь самое главное состоит именно в непризнании этого непреложного факта. Обижали бедных «родственников». Заставляли изучать Пушкина и Лермонтова. Заставляли говорить на русском языке. (Очень трудный этот русский язык. Настя – это девушка, а не Настя – это плохая погода). Заставляли строить заводы и фабрики. Заставляли после окончания институтов и университетов ехать на работу то в Россию, то в Прибалтику, то на Украину, то еще в какую-нибудь Белоруссию. Вывозили национальные таланты. Все делали, чтобы они там женились (выходили замуж), создавали семьи, занимали должности и не возвращались на свою родину. Хитрая политика у русских империалистов. Правда, когда во главе «империи» стоял их знаменитый земляк, то никто не смел пикнуть об имперских замашках или еще о чем-нибудь подобном. Человеку любой национальности выдавали бесплатную путевку в Колымский заповедник-санаторий, и он успокаивался, иногда навечно.

Разве русский империалист дал оценку каждому из народов, особенно Захребетья, как он будет себя вести в годину военной опасности для Родины? Нет, русский бы до такого не додумался. Из русских можно веревки вить. Плевать им в морду, бить палкой по голове, но внимательно смотреть в глаза. Если по ним побежала черная искра, то бросать все, что нажито, и бежать в горы. И там русский достанет. Но до этого его надо еще довести.

Иной раз, когда слышишь вопли про империю, хочется крикнуть: «Да, империя!» и начать действовать по имперским законам. Двери открывать только ногой. За косой взгляд палкой по хребтине и так далее.

Я представляю, какой мохнатый вой тогда вознесся бы к небу во всех республиках и среди демократов, мечтающих о том, чтобы пьяная Россия валялась в придорожной канаве, и чтобы ее можно было безнаказанно поливать грязью.

Мне кажется, что «освобожденные» народы еще сами будут искоренять самостийников, чтобы самим не оказаться в роли жертв империализма, который обеспечивал достойную жизнь каждой нации. Но, как говорят, то, что прос… али, то прос… али. Это мысли уже сегодняшнего дня, а тогда и мыслилось совсем по-другому.

В центре внимания в самолете был, конечно, американец, с которым все пытались поговорить, заменяя незнание английских слов цоканьем языка (на ломаном английском языке глухонемой жестами пытался что-то объяснить). Я английского языка никогда не учил и в глазах пассажиров выглядел просто неучем – офицер-пограничник, а с иностранцем поговорить не может. На всякий случай спросил американца, говорит ли он по-китайски (на это у меня хватило английского словарного запаса).

Американец довольно сносно знал китайский язык. Бизнесмен, окончил университет, учился и работал в Китае. Едет знакомиться с экономической ситуацией в Захребетье в связи с надвигающимся развалом СССР для установления первичных контактов с местными деловыми кругами.

Когда мы заговорили по-китайски, вокруг установилась тишина. Все вслушивались в разговор, улавливая транскрибированные на китайский манер географические названия. Ке-лу-сия, су-лиэнь, э-луо-сы, а-эр-мэн-ни-я, тэ-бие-ли-сы, мо-сы-кэ.

Наших бывших «братьев» всегда изумляло, а порой оскорбляло, когда в их присутствии говорят не на русском языке, хотя они сами в применении своего родного языка в присутствии русских не стеснялись.

К моему однокурснику, казаху, однажды пришли в гости коллеги-земляки. Разговор шел на их родном (хотя все прекрасно знали русский) языке, и мой друг переводил мне содержание беседы.