Даниел встал и медленно, осторожно взял ее на руки, отнес наверх и опустил на старомодную двуспальную кровать, занимающую большую часть спальни, а затем вернулся в гостиную, чтобы собрать их одежду и положить подушки обратно на диван. После этого он снова поднялся в спальню, поглощенный своими мыслями. Она отдалась ему, проявляя все признаки страсти и наслаждения, но не сказала, что любит его… пока не сказала.

Даниел и сам был удивлен быстротой, с которой влюбился в нее. Может быть, подсознательно, сам о том не догадываясь, он сразу же полюбил ее, и именно поэтому его с такой неудержимой силой влекло к ней. Теперь они стали любовниками, но он хотел от нее большего, чем физической близости, гораздо большего.

Даниел лег рядом с ней. И тут Гвендолин повернулась к нему, устраиваясь поудобнее, и на губах ее появилась таинственная улыбка, когда она протянула к нему руки. Он наклонил голову, целуя ее, и понял, что она вовсе не так крепко спит, как ему показалось. Гвендолин удовлетворенно вздохнула и еще крепче прижалась к нему…

Рано утром их любовь была совсем другой, искушенной и более взаимной. Теперь Гвендолин верила в себя как в женщину и наслаждалась своим желанием так, как никогда себе не могла представить.

Теперь она обнаружила, насколько неизъяснимо сладостно прикасаться к телу Даниела, дотрагиваться до него и руками, и губами, как прекрасно узнавать, что ее ласки возбуждают его.

Она быстро поняла, какое это наслаждение — сознавать свою власть над возлюбленным, когда одно лишь прикосновение ее пальцев возбуждает его так же, как и его ласки воспламеняют ее… Притрагиваясь языком к его соску, она дразнила его нежными, едва ощутимыми движениями, и Даниел умолял ее не мучить его.

Однако позже, когда разгоревшееся желание побудило Гвендолин перейти к более интимным ласкам, она сама затрепетала, почувствовав и увидев, как реагирует его тело на нежные, деликатные прикосновения ее рук и губ. Она готова была уже отшатнуться от него, почти напуганная его неистовым возбуждением и собственным стремлением доставить и ему, и себе наивысшее наслаждение. Но Даниел мягко остановил ее, шепча, какое блаженство он испытывает, как ему нравится, что она ласкает его, так нравится, что у него буквально не остается сил терпеть это наслаждение.

— Позволь и мне показать тебе, — прошептал он ей на ухо, — как это прекрасно, когда ты так любима.

Гвендолин вздрогнула при мысли о возможности еще большего удовольствия, и у нее перехватило дыхание от удивления и восторга, когда он прикоснулся к ней. Гвендолин испытывала мистический страх перед властью подаренных им ни с чем не сравнимых ощущений. Она попыталась было сдержать прилив неудержимого возбуждения, до сих пор не уверенная, способна ли отдаться такой близости, испытать такое наслаждение, и все же не в силах была сопротивляться тому, что происходило с ней.

Когда она вскрикнула, достигнув вершины блаженства и чувствуя неземной восторг, Даниел не оставил ее, успокаивая и нежно лаская, пока пламя страсти постепенно не угасло, превращаясь в мерцание нежности, и лишь затем они вновь стали едины и телом, и душой…

Позже, засыпая, Гвендолин представила, что было бы, если бы он так любил ее пять лет назад. Дрожь пробежала по телу при мысли о том, что ей было бы нестерпимо тяжело уходить от него утром. А что, собственно, изменилось? Ей и сейчас будет неимоверно трудно оставить его.

Она знала наверняка, что любит его, и не только чувственно, не только телом, но душой и всем сердцем, страстно желая стать его второй половинкой, единым с ним существом, даря ему все, что в ней есть прекрасного и женственного. А он?

Когда наконец сон принял ее в свои объятия, глаза Гвендолин были мокры от слез и она понимала, что это лишь предшественницы многих и многих слез, которым еще суждено пролиться…

— Уинетт, просыпайся.