Вожделенно гладко, и она сэкономила по меньшей мере три бита, возможно больше. Как же она опускала ее? А, при помощи вязального крючка. Но если она не поднимет кольцо, он ей не понадобится. В любом случае лестницу придется снова опустить, когда она будет чистить ее щеткой, и ее подмывало посмотреть, работает ли это так, как должно. Несильный рывок за кольцо, и лестница скользнула вниз с почти незаметным клубком пыли.

«Почему бы тебе не выбить из нее пыль?»

Все засмеялись, даже она, хотя и была такой робкой. Он был высокий и… какой? В пять-точка-двадцать-пять раз сильнее, чем она, с симпатичными стальными чертами лица, которые расплываются, когда она пытается опять увидеть их.

На самом деле все это чепуха.

Как и верить в то, что она позировала, и это после того, как опять и опять повторяла майтере Бетель, что соврала. Она бы никогда не взяла эти новые части, если бы… Хотя они были ее, совершенно точно.

Еще раз подняться по лестнице. В последний раз, и вот ее старый сундук. Она открыла слуховое окно и выбралась на крышу. Соседи сойдут с ума, если увидят ее.

Нет, не сундук. Она вызвала в память результаты предыдущего поиска его хозяйки. Сундучок, вот что это такое. А вот список одежды, которую она носила перед тем, как они проголосовали за то, чтобы принять ее. Ее духи́. Памятная книжка, которую она завела скорее из удовольствия что-то писать, практиковаться. Возможно, если она вернется обратно на чердак и откроет сундучок, то найдет все это, и больше никогда не посмотрит на гудящую штуку над головой.

Но все же она смотрела.

Огромная, хотя и не такая большая, чтобы нельзя было увидеть небоземли по обе стороны от нее. Сейчас она находилась выше и дальше на запад, над рынком, осторожно и уверенно двигаясь к Палатину, ее длинная ось разрезала пополам Тюремную улицу, где больше не выставляли напоказ заключенных в клетках. Она шумела, но почти ниже порога слышимости — урчание горного льва, большого, как гора.

Надо вернуться обратно, вниз. Заняться чем-нибудь. Стирать или варить — хотя она мертва, как майтера Бетель и все остальные, а майтера Мята отправилась Пас знает куда, и, если дети не придут, не останется никого, для кого надо было бы готовить.

Огромная темнота высоко над головой заслоняла залитое солнцем поле, беспорядочную линию слуг, в которой она стояла, и четкую колонну солдат. Она увидела, как эта штука, поначалу бывшая темной крапинкой, не больше пятнышка сажи, спускается с неба, и сказала: «Она выглядит очень грязной». Какой-то солдат подслушал ее и крикнул: «Почему бы тебе не выбить из нее пыль?»

Все засмеялись, и она тоже засмеялась, хотя заплакала бы от унижения, если бы умела плакать. Сердитая и растерянная, она посмотрела ему в глаза и почувствовала в них сильное желание.

И в себе.

Какой он был высокий! Какой большой и сильный! Как много стали!

Крылатые фигуры размером с комара летели тем же курсом, чуть пониже огромного черного корпуса; что-то протянулось к ним, пока она глядела, — горящее желтым, как капли жира, падающие с бекона на плиту. Некоторые фигуры упали.

* * *

— Пришли, — сказал Гагарка, обращаясь к Синель. В стене туннеля чернел пролом.

— Это ведет в яму?

— Так он говорит. Дай мне пойти первым и какое-то время слушай. Делай копыта, если услышишь какую-нибудь хренотень.

Она кивнула, решив, что она и гранатомет сумеют заговорить любую хренотень; он ужом прополз в дыру (трудная задача с такими огромными плечами), и потом она слушала минут десять, прежде чем услышала его грохочущий смех, долетавший издалека.

Ей тоже пришлось нелегко — казалось, что бедра никогда не пройдут. Она извивалась и ругалась, вспоминая грязные предупреждения Орхидеи и то, что сама Орхидея в два раза — по меньшей мере в два раза! — толще ее.