|
И я закинула его в себя, воображая, что это ржавчина, потому как они почти одного цвета. Потребовалось много, прежде чем я перестала бояться, но все равно немного осталось, где-то в голове и глубоко в кишках. Потом я увидела Гагарку, он тоже оказался в Лимне, так что я подцепила его, потому как у меня не было золота, и я была слегка пьяная, старая пьяная шлюха. Ну, естественно, он и влепил мне. Не так сильно, как однажды Окунь, и мне очень жаль, что я приложила тебя. Предполагается, патера, что боги заботятся о нас, а?
— Безусловно, дочь моя. — А Сцилла нет. Она могла б не выставлять меня на солнце и сохранить мою одежду, и теперь я б не сгорела. Нам было очень жарко, когда я бежала для нее; платье мешало ей, и она разорвала его и выбросила. Мое лучшее зимнее платье. Наковальня прочистил горло. — Я собираюсь поговорить с тобой об этом, дочь моя. О твоей наготе. Возможно, я должен был сделать это раньше, когда отпускал тебе грехи. Я предвидел, однако, что ты можешь неправильно понять меня. Я сам сгорел, но все равно прилюдная нагота — грех. — Зато быки разогреваются при виде ее. Моей, я имею в виду, или Фиалки. Однажды я видела, как один бык чуть не прыгнул на стену, когда Фиалка сняла свое платье, а ведь она не полностью разделась. На ней остался такой бюстгальтер без бретелек, действительно хороший; он приподнимает твои сиськи, и они выглядят так, как будто их только что запихнули туда. — Нагота, дочь моя, — храбро продолжал Наковальня, — грех не только потому, что она порождает похотливые мысли в слабых людях, но и потому, что часто оказывается причиной жестокого нападения. Хотя, как я полагаю, похотливые мысли — сам по себе грех, однако маленький. С другой стороны, жестокое нападение — огромное зло. Если говорить о похотливых мыслях, то вина лежит на тебе, потому что именно твоя умышленная нагота вызывает их. Но в случае с жестоким нападением вина лежит на том, кто нападает. Он обязан сдерживать себя, и не имеет значения, насколько серьезно его провоцируют. Но я прошу тебя задуматься, дочь моя, действительно ли ты хочешь, чтобы какая-нибудь человеческая душа была отвергнута бессмертными богами. — Я действительно ненавижу, — решительно сказала Синель, — когда меня бьют по голове. Обрадованный Наковальня кивнул: — И это тоже. Ты должна понимать, что мужчины, более склонные к таким нападениям, ни в коем случае не являются самыми благородными из нашего пола. Напротив! И тебя действительно могут убить. Женщин часто убивают таким образом. — Мне кажется, что ты прав, патера. — О, конечно, дочь моя. Можешь быть уверенной в этом. Однако, должен сказать, в нашей компании твоя нагота принесет только минимальный вред. Я, во всяком случае, от нее защищен. И солдат, чью жизнь, по милости и с помощью Справедливейшей Фэа, мне удалось спасти. Капитан нашей лодки… — Плотва. — Да, Плотва. Плотва тоже защищен, или почти, насколько я могу понять, благодаря своему преклонному возрасту. Гагарка, которого я считал самой серьезной угрозой твоей безопасности, сейчас — благодаря Божественной Ехидне, которая всегда старается защитить чистоту твоего пола, как и моего сана — так серьезно ранен, что, скорее всего, не решится напасть на тебя или… — Гагарка? Ему не пришлось бы. Наковальня опять прочистил горло: — Я отказываюсь обсуждать эту тему, дочь моя. Думай как хочешь, хотя я всегда предпочитаю свое мнение. Но подумай вот о чем. Нам надо будет войти в Хузгадо, используя пароль, который талос нам дал. Там… — А, так это то, что мы сделаем, когда вернемся обратно? Мне кажется, я немедленно оденусь, хотя я думала только о том, что надо показать Гагарку врачу и все такое. |
