Товарищи его, толпившиеся неподалеку, посматривали неодобрительно, но лезть с вопросами остерегались. Знали крутой нрав молодого воеводы. Но он шибко внимания на их взгляды не обращал, шепотки не слышал. Целиком был занят наблюдением за кыргызами. И лишь изредка опускал подзорную трубу, видно, когда затекала рука.

Но Айдына не спешила. Из-под сопки не уходила и гонцов не присылала. И лишь к полудню, когда весь острог истомился в ожидании, от табора отделились три всадника и подъехали к восточной башне. Ее ворота открывались редко. В последний раз — во время нападения Тайнаха на острог. Намеренно или нет, но кыргызы выбрали именно эту дорогу — пустынную, с тележной колеей, которая давно заросла травой. Но скорее всего оттого, что там, под стеной острога на неудобных землях — крутом каменистом откосе, — никто пока не селился. Иначе послам пришлось бы миновать посад. На копье одного из воинов болталась белая тряпка, которой он принялся отчаянно размахивать и что-то кричать по-кыргызски.

— Однако, вас, Мирон Федорыч, требуют! — предположил Никишка, выдвинувшись из-за спины князя, и тут же присвистнул от удивления: — Матерь Божья! Глянь-ка, неужто Киркейка пожаловал? Ишь, заматерел, щучий сын, не признать сразу!

Но князь и без Никишкиной указки разглядел Киркея. Тот и впрямь возмужал, раздался в плечах. Левую щеку бывшего табунщика перечеркнул грубый шрам, изуродовавший его лицо до неузнаваемости. Только глаза остались у Киркея прежними — узкие щелки под тяжелыми веками, они полыхали мрачным огнем.

— В острог не впускать, — сквозь зубы приказал Мирон. — А спуститься к ним надобно!

— Тебе негоже идти, — подал голос Овражный. — Много чести Киркейке! Я пойду, разузнаю, с чем пожаловали!

— Я пока в остроге приказчик, — неожиданно рассердился Бауэр. — Мне разговаривать с кыргызами.

И, не дожидаясь, что по этому поводу скажет воевода, направился к сходням.

Но Мирон лишь крикнул вслед:

— Никишку толмачом возьми! Быстрее управитесь.

И снова поднял подзорную трубу. Сквозь ее стекла Киркей, казалось, смотрел на него в упор. Рот его кривился в злой усмешке. Уж его-то не заподозришь в мирных намерениях. Князь недовольно поморщился. Будь его воля, Киркейке не поздоровилось бы. Еще свежа была память о том, как кыргызы чуть не прикончили Мирона, когда табунщик принялся орать во все горло, что подлый орыс тяжело ранил бега Эпчея…

Воротные служивые оттянули в стороны тяжелые деревянные створки, обитые для крепости железными полосами, и Бауэр с Никишкой в сопровождении трех верховых казаков вышли из острога. Немец выступал с гордо поднятой головой. И, хотя отказался от трости, почти не хромал и шляпу перед послами Айдыны не снимал. Никишка держался за его спиной, но особого почтения к ним тоже не выказывал.

Кыргызы первыми потянули шапки с голов, спешились и, держа лошадей в поводу, двинулись навстречу — Киркей впереди, остальные — на пару шагов сзади. Из чего Мирон сделал вывод: именно Киркею доверила Айдына вести переговоры, хотя и знала о его давней неприязни к русским. Но почему бывший табунщик обрел столь большое влияние? С чего вдруг? Если только…

Мирон мгновенно покрылся холодным потом. Ужели чаадарская княжна стала женой этого отродья — сына батрака, или как там у них называется, кыштыма? Князь едва не взвыл от внезапной догадки. Он отчетливо, словно и не прошло три года с лишком, вспомнил те откровенно жадные взгляды, которые Киркей бросал на Айдыну. Неужто табунщик добился своего? И ребенок Айдыны от него?

Мирон стиснул зубы и с трудом перевел дыхание. Как же ему хотелось немедленно сбежать с крепостной стены, схватить за грудки Киркея и вытрясти из него пусть горькую, но правду об отношениях с Айдыной.