Овражный недоверчиво покачал головой:

— Отчего ж тогда гонцов не шлет, если с миром явилась? Чего ждет?

— Гордая она! — подал голос Никишка. — Пуще смерти боится показать свою слабость.

— Но и нам не с руки своего гонца послать, — нахмурился Бауэр. — Невелика курица, чтоб петух к ней бегать!

Все рассмеялись, кроме Мирона. Он снова поднес трубу к глазам, но ничего не изменилось в кыргызском лагере. Поставленные полукругом кошменые юрты отгородили табор от постороннего взгляда. Вдобавок, обзору мешали кусты и вечерние тени, что легли на сопки. Сизые столбы дыма стелились над становищем, в небе догорала заря, а ближе к ночи до острога долетели глухие звуки — то в таборе ударили в шаманский бубен.

— Духов своих вызывают, — бурчал рядом Никишка. — Боится чего-то Айдынка, сильно боится.

— Без тебя вижу, что боится, — сказал устало Мирон. — Если утром не снимутся, значит, и впрямь дела плохи у нее!

— Куда там плохи? Хуже некуда дела! — вздохнул Никишка. — Иначе зачем столько верст киселя хлебать со всей оравой? Прижал их джунгар, всю кровушку из них выпил. Значитца, один выход у Айдынки остался: тока к нам под крыло. А по-иному сгинут. Как пить дать, сгинут!

— Не каркай! — рассердился Мирон и приказал: — Иди-ка лучше спать! Завтра чуть свет подниму!

— А вы как же? — встрепенулся Никишка. — Всю ночь на стене торчать будете? Что толку с того? Утром все решится. Уж поверьте мне и не мучайте себя понапрасну.

— Иди, иди! — отмахнулся Мирон. — Как-нибудь сам разберусь, без твоих советов!

Никишка нехотя направился к сходням, несколько раз оглянувшись при этом, но, уже спускаясь с полатей, проворчал:

— Чего маетесь попусту? Забыла вас Айдынка! Вон дите у нее! Получается, мужняя женка она таперича!

— Дите?! С чего ты взял, что это ее дите? — опешил Мирон.

Но Никишки уже и след простыл, так что вопрос остался без ответа.

Долго в ту ночь смотрел князь на огни кыргызских костров, тускло светившие сквозь туман. Горькие думы бередили душу, сжималось от мрачных предчувствий сердце. Он не верил, что Айдына забыла его, но ведь три года прошло. Девочка давно превратилась в женщину, и кто знает, возможно, ей пришлось выйти замуж. Против воли, конечно, в угоду обычаям рода.

Мирон понимал, что пытается оправдать, найти объяснение тому, что и объяснять не требовалось, только понимание это давалось с величайшим трудом, с зубовным скрежетом, с нечеловеческой болью, разрывавшей его сердце. Никогда прежде он так не мучился, не изводил себя, как этой ночью. Давние тревоги и страдания казались ничтожными в сравнении с теми, что он испытывал, наблюдая за кыргызским табором в ожидании желанной встречи с Айдыной. Только теперь уже сомневался: нужна ли эта встреча и настолько ли она желанна?

Слова Никишки разрушили последнюю надежду, мгновенно превратили ее в прах. Зато Мирон наконец осознал, что никогда, даже в самых смелых мечтах, не представлял Айдыну своей женой. Но почему же тогда весть о ее замужестве чуть не сразила его наповал?

Только под утро князь Бекешев спустился в свои покои. Всего за несколько часов он осунулся до неузнаваемости. Черты лица обострились, глаза ввалились. Никогда он не думал, что любовь может лишить разума. Но только солнце поднялось над башнями острога, снова был на крепостной стене — измученный ночным бдением, издерганный, с черными провалами глазниц и лихорадочным румянцем на щеках.

Товарищи его, толпившиеся неподалеку, посматривали неодобрительно, но лезть с вопросами остерегались.