– И вообще… того… витязь смелый, как вы, бояре, мыслите? – продолжал думать вслух безрукий.

– Что ж… недурной витязь…

– Отважный, – повернулся хмельной боярин.

– Один из храбрейших витязей на Руси! – тоном, не допускающим возражений, изрек стоявший рядом – лицо и руки сплошь на рубцах.

– Но… ведь… того… раб ведь духом, а? Бояре? – тянул безрукий, стараясь скрыть пляшущие в глазах искорки откровенной издевки.

– Вестимо, раб, – поспешно согласился кто то, – экое кознование вздумал!

– Да и стрелок… того… получше бывают!

– Сколько хочешь.

– Скверный стрелок, удивляюсь, как можно…

– И тоже, такое скажут – отважен! Да он совсем трус, этот долгообразый, – сказал прежний голос.

Узник стоял на виду у всех, против великой княгини. Он заметно осунулся, на исхудавшем теле топорщилась грубая, прожженная во многих местах рубаха. Стальной обруч сидел на лбу криво и не сдерживал падающих волос. Однако, несмотря на истощение, Златолист держался прямо, массивная ржавая цепь отвратительной желтой змеей обвивалась вокруг его туловища, сползала на пол. Он держался прямо, но чувствовал себя жалким рабом – последний князек изжившего себя рода, усохший лист на древе великого княжества.

Скорбные мысли приходили в голову. Забвение! Нет ему высокого кургана с солнечным знаком – кольцом белых камней у основания, чтобы теплей спалось в могиле, нет ему песни… только мрак и золотые склоненные кисти лунных лучей.

– Кмет, носящий знак дубового листа, – начала Ольга суровым голосом, – как ты дерзнул посягнуть на стол и на меч, не тебе уготованные?

При этих словах торжественно выступили два волхва, неся тяжелый меч Киевского княжества. Он был осторожно поставлен острием вниз так, что под собственной тяжестью впился в половицу, и Ольга облокотилась на его рукоять. Редкий по величине и необычайный по чистоте диамант, украшавший перекрестие, величаво засиял, осыпая собравшихся стальными стрелами.

Златолист стоял безмолвный, даже обвившая его цепь лежала тихо, казалось, боялась звякнуть.

– Отвечай же, что ты умышлял, придя в Киев?

– Смерть Киеву! – воскликнул Златолист так, что все вздрогнули. – Смерть!

Заволновались бояре, нахмурилась великая княгиня.

– Господи помилуй, господи помилуй, – чуть слышно зашептала она поблекшими губами, стараясь глубже уйти в кресло от устремленного на нее взора. – «Господи Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй и спаси рабу твою Елену».

Сухие пальцы перебирали на коленях четки из красного янтаря. Потом она выпрямилась, произнесла твердым голосом:

– По обычаям предков наших, каждый тать злоумышленник испытывается огнем, дабы боги сами решили его участь.

– Ба а тюшки!.. Недаром всю ночь хвосты петушиные снились, ой, боюсь, берегивка моя, жутко, – хватала подругу за руки девица в платье с черными мухами.

– Испытать Златолиста огнем!

Волхвы принесли железное в окалине горнило, пододвинули к узнику. Затем кто то в белом ловко, быстро вздул огонь, будто из рукава его достал. Когда угли достаточно раскалились, волхвы подняли княжеский меч, всунули в огонь его булатную рукоять. Застучали молотки – Златолиста расковывали. Цепь упала на пол, витязь вздохнул и подошел к горнилу.

Волхвы расчистили дорогу; в открытые двери был виден мокрый черно бархатный ствол дуба, залитый бледным солнцем, и кусок свежего осеннего неба.

– Возьми этот меч – ты ведь зарился на него, понеси к священному дубу и сруби дуб у корня. Коли срубишь, приемлешь милость божескую и нашу. Княжий суд – господень промысел.