– Благодарю, но вынужден отказаться, – ответил стражник.– Нам нельзя пить на службе.

Вовик молча взял, свернутое в трубку, послание, сорвал с него сургучную печать и, развернув, подсунул Кранцу под самый нос.

Тот, увидев перед собой буквы, сразу оставил в покое посланника и, грубо вырвав у Вовика пергамент, сердито проворчал:

– Отдай сюда – это мое! Тем более что ты и читать-то не умеешь! Вот, ведь, навязался на мою голову, бездарь!

Вовик хотел было вспылить и ответить в том смысле, что еще неизвестно, кто кому навязался, но передумал. Он вспомнил, свое поведение, когда был последний раз в состоянии изрядного подпития, и ему отчего-то вдруг стало неловко. Даже беглое сравнение с манерами пьяного Кранца, были явно не в его пользу.

От этих размышлений его оторвал изумленный возглас Кранца:

– Я полагал, что Эксикатор получила по заслугам и хоть на какое-то время уберется в новую нору, зализывать раны! Но, нет! Видимо, ему показалось мало, двух прорех в его слюдяных крыльях! Эта тварь даже и не думает униматься!

– Что случилось? – поинтересовался Вовик.

Кранц перевел на него пьяные, налитые кровью глаза, потом, огрев его по плечу ладонью, зычно возвестил на всю таверну:

– Лотар, совершено очередное страшное злодейство! Эксикатор, будь он неладен, откровенно насмехается надо мной! Он только что прихлопнул, какую-то юную особу! Живее, поднимайся мой ленивый ученик! Нам предстоит доказать нашему любезному герцогу, что мы не зря едим его хлеб! Добрый стражник, веди нас на место преступления!

С этими словами, Кранц решительно поднялся из-за стола. При этом его сильно повело в сторону. Но он, нечеловеческим усилием воли, вернул свое долговязое тело в строго вертикальное положение, и с достоинством отказался от помощи Вовика, который собирался подхватить его под руку.

Когда они вышли из таверны, Кранц еще некоторое время пугал редких ночных прохожих, шарахаясь с одной стороны улицы на другую. Постепенно, на свежем воздухе, хмель начал выветриваться из его высокоученой головы, и поступь его стала заметно тверже. К тому времени, когда они прибыли в зачумленный тупик, где находилось с полдюжины латников, вооруженных коптящими факелами, старый лекарь вновь обрел способность рассуждать здраво.

Завидев Кранца, воины расступились, и дали ему пройти к распростертому на земле телу. Убитой девушке было не более двадцати. То, что она была, именно, убита сразу бросалось в глаза. Посередине ее бледного лба красовалась круглая черная отметина – след от каменного клюва.

Тяжело опустившись на колени, рядом с телом несчастной, Кранц принялся внимательно осматривать страшную рану, нанесенную Мозгоклюем.

Вовик присев на корточки рядом удивленно прошептал:

– Ты же сам недавно говорил, что Мозгоклюй превратился в каменную пчелу, то есть, Эксикатора.

– Сам ничего не пойму! – сердито буркнул Кранц. – Одно могу сказать совершенно определенно – это не работа Эксикатора. Взгляни сам, ни тело, ни лицо убитой не подвергались страшному высушиванию, посредством высасыванию всех жидкостей организма. Тело, по-прежнему, сочное и нисколько не обезвожено.

– Может быть, его спугнули, и он не успел довести свое дело до конца? – спросил Вовик.

– Вряд ли, – с сомнением проворчал Кранц, к этому времени, почти совсем оправившийся от выпитого вина. – Если ты успел заметить, во время нашего последнего близкого знакомства с каменной пчелой, у этой твари отсутствует тот огромный, громоздкий клюв, который был у нее, когда она еще была куколкой, то есть, Мозгоклюем.

– Да у нее есть, какая-то выскакивающая из пасти гибкая штуковина, вроде трубчатого жала, которой она впивается в глаз и вытягивает соки из жертвы, – кивнул Вовик.