| - Спускайтесь, - говорит Николай, - я подгоню машину. Киваю... Ни в чем не нужно теперь признаваться. На нет нет и суда. Подавая девушке плащ, я спросил: - Зачем тебе это надо? Выручать меня? Стою перед ней, засунув руки в карманы. Как тогда, часа два назад, у лифта. - Я же тебе понравилась, - говорит она со своим прелестным акцентом, который так ей идет... Если бы моя жена изъяснялась с такой очаровательной неправильностью, я бы, наверное, вспоминал о ней месяца на три дольше... И потом, получается, что все - против тебя... Вроде того, когда все нападают на одного. - Как это? - пытаюсь понять я. - Так... Я ведь тоже одна. Приехала издалека... Так что отлично донимаю, каково тебе здесь... И ты - странный... Мне нравятся странные люди... Мне иногда кажется, что в них-надежда. - Надежда на что? - Это по поводу души. Но может, мне кажется... Она смотрит на меня. Что-то манящее мерцает в ее взоре, и в то же время он строг. Умопомрачительное сочетание. Ее нельзя обмануть, невозможно. Немыслимо. - Понимаю, - горожу что-то я, - ностальгия... Хочу продолжить наши игру. Иначе меня потянет на откровенность. А она никому не нужна - ни ей, ни мне. Да и интуиция у меня ни к черту... От женских чар кружится голова. Так недолго выболтать все секреты иностранной шпионке. - Слушай, - бормочу я, - ты когда-нибудь укатишь в свой Сан-Франциско, завидую... У вас же там другой уровень жизни, и поминки усопших гораздо роскошнее. Вот бы побывать хоть разочек! - Не укачу, пока не решу одну загадку, - говорит она и смотрит на меня. - Какую же? - спрашиваю я. - Мне хотелось бы понять: чем русский дух отличается от всех остальных духов на Земле? Ну молодец, ну залепила... Всем молодцам молодец. Девчонка просто прелесть. - Давай, - соглашаюсь я, - отгадывай... Мне бы твои заботы. Мы переглядываемся и смеемся. Но это уже за дверью, у лифта. Который повезет нас вниз. У Николая новенький "Москвич". Мне нравится эта машина среднего класса. Она стоит у подъезда, задняя дверь у нее приоткрыта. А у меня в кармане богатство - отступные жены. Все свое ношу с собой. Выхожу на улицу с неизвестным мне доселе грузом на плечах, это возраст... Тридцать один год. Но вокруг, в смысле собственности, - пустота. Ничего не нажил. Ни квартиры в шикарном доме, ни тачки среднего класса, ни белых сапог на высоком каблуке, как у Киры. Но не это волнует. Лишь только возраст тревожит меня. Потому что пропадает желание по-жеребячьи взбрыкивать, когда вспоминаешь о нем. И хочется поменьше творить глупостей. С этого наблюдения над собой я и начну, наверное, свой гениальный очерк. Ловлю себя на том, что начинаю прокручивать в уме первую фразу: "Я ехал в неизвестность..." Или: "Жаль, в кармане у меня нет какого-нибудь револьвера..." Ничего не нравилось, но времени не оставалось придумать что-нибудь получше. Николай закуривает и протягивает нам сигареты. Это "Мальборо". - Валька был отличный парень, - говорит Николай, - жаль, ты его не знал. Он бы тебе понравился... Ты чем вообще-то занимаешься? - Жаль, - говорю я и отвечаю по порядку: - Работаю в журнале. Называется "Полет". Может, читал?.. Я журналист, вольный стрелок. А ты, Николай, чем промышляешь? - Тоже вольный стрелок, - смеется он. - Тренер в детско-юношеской спортивной школе. Подъехали к кафе. Оно в двухэтажном особняке, на первом этаже. Перед входом небольшая толпа. Мальчики и девочки, все моложе нас. Но не настолько, чтобы я почувствовал себя другим поколением. - Любимый кабак Валентина. Да и мой... Мы еще со школы облюбовали его. Вся наша компания. Я замечал: спортсменам, особенно бывшим, свойственна сентиментальность. Они развешивают на стенах медали и грамоты. В шкафах, где у других посуда, они хранят выигранные кубки. Но эта слабость их украшает. По крайней мере, ДЕЛАЕТ ПОНЯТНЕЕ. Николай провожает нас в скверик, к лавочке, скупо освещенной уличным фонарем. |
