Мона снова наполнила свой стакан.

– Знаешь, – сказала она, – что моя родная дочь Луиза заявила сегодня утром?

– Нет, – ответила я.

– Она сказала мне, что предпочла бы умереть. Разве можно говорить такие вещи матери? А ты хотела бы умереть, Камилла?

– Нет, – сказала я, и в тот момент это было правдой. Мне не хотелось исчезнуть, как хотелось прошлым вечером. Только мне было очень жаль Луизу и стыдно за мое вчерашнее поведение.

– Нет? – переспросила Мона. – А почему – нет? Иногда я удивляюсь, чего это люди так ценят жизнь? И почему я не убила себя и не перестала барахтаться во всяческих несчастьях, как свинья в грязи? Фрэнк и Луиза прекрасно обойдутся без меня. Может быть, без меня даже еще лучше. Разве дело растить детей посреди этого мерзкого города? Детей не должно растить в городе. Дети, которые растут в городе, – не дети. Они… они как Фрэнк и Луиза, они слишком много знают. Или становятся холодными, как рыбы, – вроде тебя.

– Я вовсе не холодная, – возразила я.

– Ха, – хохотнула Мона. – Я-то росла под вязами в просторном дворе. Вот чем я должна была обеспечить Фрэнка и Луизу.

Дверь распахнулось, и Луиза влетела в комнату, размахивая пакетом из супермаркета.

– Привет, Камилла, – сказала она, – прости, что заставила тебя ждать. – В ее голосе звучала нарочитая обыденность. – Я сейчас, мигом.

Потом она повернулась к Моне:

– Я быстренько сварю тебе кофе, Мона. А ты пока лучше оставила бы Камиллу в покое.

Она зашла в их маленькую кухню без окон, было слышно, как она открыла кран на полную катушку, а затем с грохотом шлепнула кофейник на плиту.

Мона стала смеяться. Она смеялась и смеялась, откинувшись на тахте, и от этого странного веселья слезы потекли у нее по лицу.

Потом она допила из своего стакана и осторожненько поставила его на стол. И сказала ясным и совсем трезвым голосом:

– И почему это страх смерти намного сильнее страха жизни? Я ужасно боюсь. Если бы я так не боялась, меня бы уж давно не было. Может быть, оттого, что мы понимаем – о, подсознательно, подсознательно, что жизнь – это колоссальный дар, и мы боимся утратить этот дар. Черт побери, я не хочу быть трупом. Даже если я страдаю, я все еще жива. Ой, насколько же людям легче жилось, когда у них была религия. Луиза сказала оставить тебя в покое. Я не хочу оставлять тебя в покое. Почему она так сказала? Я могла бы рассказать тебе, как на самом деле живут люди, что они чувствуют. Ты – одна из защищенных. Никаких волнений. Родители заворачивают тебя в ватку и отгораживают от жизни. Но однажды ты проснешься, и тебе будет больно. Но пусть тебе будет больно, это пойдет тебе на пользу. Почему это только моим детям должно быть больно?

Вошла Луиза, неся в одной руке кофейник, а в другой чашку с блюдцем. Она поставила чашку с блюдцем на стеклянный столик, налила в нее кофе, а рядом грохнула кофейник. Раздался звук, похожий на выстрел, и стеклянная столешница разбилась посредине.

– Проклятье! – взвизгнула Мона. – Будь осторожнее! Убирайтесь отсюда и оставьте меня одну. Вон отсюда! Вы обе!

Луиза схватила меня за руку и потащила в свою комнату. Она села на нижнюю полку своей двухэтажной кровати.

– Мона напилась, – констатировала она.

– Да.

Мне хотелось бы сказать что-нибудь другое, но что было делать? Не могла же я сказать, что она не напилась, потому что она и на самом деле напилась. Можно было бы заявить, что это не важно, но на самом деле это было важно.

– Я не знаю, зачем она пьет, – продолжала Луиза. – Если бы она хоть становилось веселой и довольной, как Билл, я бы это могла понять.