Вот два воспоминания, которые все эти годы укрывались где-то глубоко-глубоко в моем сознании. Теперь мои чувства по отношению к папе стали иными. Он, так же, как и мама, не был просто моим папой. Он был Рефферти Дикинсон, полностью отдельная личность, так же, как и я – Камилла Дикинсон. И вот наконец я открыла для себя, что мои родители не были созданы только для меня, что они отдельные люди, такие же, как встречаются мне на улице и живут в доме напротив. С того самого дня рождения и до сих пор я не осознавала этого. И это осознание теперь причинило мне неожиданную боль. Оказывается, осознание того, что твои родители – человеческие существа, еще больше выводит из душевного равновесия, чем осознание таковым себя самого. Я лежала на нижней полке Луизиной кровати, и мне казалось, будто на меня навалился тяжелый груз, давит, давит мне на грудь, вот-вот раздавит сердце.

Из гостиной донесся голос Моны:

– Как же насчет Фрэнка? Неужели тебе наплевать, что он проводит столько времени с этими итальянскими дешевками?

– А как с девочкой Дикинсон? – устало отозвался Билл. – Мне казалось, у него это новое увлечение.

– Эта маленькая избалованная гадючка? Я, пожалуй, предпочту итальянок. Они по крайней мере обыкновенные люди.

Луиза подняла голову от своего блокнота и сказала каким-то нарочитым тоном:

– Фрэнк пошел на ланч с Помпилией Риччиоли. Может, он и на ужин останется. Он часто остается.

Лежа на ее кровати, я подумала: «О нет! Жизнь слишком сложна, слишком ужасна. Как все это можно вынести?»

И повернулась лицом к стене.

– Прости, – сказала Луиза, – прости, Камилла. Мне не стоило этого говорить.

– Мне наплевать, – сказала я.

– И не обращай внимания на Мону. Она на самом деле так не думает.

– Мне наплевать, – повторила я.

Какая разница? Какая разница, что Мона думает, или Билл, или Луиза, или кто-то там еще? Я лежала, уставившись на верхние пружины, полная страха перед Помпилией Риччиоли и какими-то там еще итальянскими девчонками, которые, по крайней мере «обыкновенные люди».

Неожиданно в гостиной взвизгнула Мона:

– О, будь проклята война! Будь проклята! Она уже много лет как кончилась. Так что же она не кончается! Фрэнк половину своего времени проводит на Перри-стрит у этого безногого. Почему нельзя забыть про эту войну? Она кончилась. Почему она не оставляет нас в покое?

– А почему ты не оставишь меня в покое? – задал вопрос Билл.

Луиза хлопнула блокнотом по столу:

– Пошли отсюда. Давай выведем Оскара или сходим в кино. Или еще что-нибудь придумаем.

– Я не могу, – ответила я.

– Почему?

Мне не хотелось отвечать, но я все-таки сказала:

– Мы уговорились встретиться с Фрэнком.

– Ты кретинка, что бежишь к нему, чуть только он тебя поманит. Тебе это еще не ясно, Камилла Дикинсон? Ни один мужчина не будет уважать девушку, которая откликается на первый же зов.

– Ничего не поделаешь, – сказала я.

– Пошли, Камилла, – настаивала Луиза. – Заставь его подождать немного. Это пойдет ему на пользу.

– Я не могу, – сказала я. – Не могу.

– Меня тошнит от тебя, – заявила Луиза. – Так тошнит, что сейчас вырвет.

Тут хлопнула входная дверь, и я услышала шаги Фрэнка. Он прошел через гостиную, ничего не сказав Моне и Биллу, и встал на пороге Луизиной комнаты.

– Привет.

– Привет, – отозвалась я.

– Чего ты явился? – спросила Луиза. Вопрос звучал грубовато. – Я считала, что ты ушел на весь день.

– Нетушки. У меня свидание с Камиллой.

– Камилла занята.