Через некоторое время он сказал:

– Теперь немножко отдохнем и просто поговорим. А потом поиграем в шахматы. Налей мне, пожалуйста, водички в стакан и достань таблетку вон из той коробочки.

Я протянула ему таблетку и стакан воды.

– Спасибо, дорогая.

Насколько по-другому звучало это слово «дорогая», произнесенное Дэвидом. Совсем не так, как когда его произносила мама или Жак. У Дэвида оно согревало теплотой и нежностью и слегка пугало.

– А теперь давай сыграем партию в шахматы, – предложил Дэвид.

Когда мы стали играть, я поняла, что все успела перезабыть. Пока мы играли, я стала кое-что вспоминать, но Дэвид довольно быстро разбил меня в пух и прах.

Он сказал:

– Все в порядке, Камилла. Тебя я не мог бы обыграть с закрытыми глазами, как я это обычно делаю с другими. Сыграем несколько раз, и у нас будут получаться настоящие серьезные партии. Попробуем еще раз?

– Хорошо, – согласилась я. Но пока мы расставляли фигуры на доске, вошла миссис Гаусс.

– Дэвид, – сказала она, – тебе уже пора готовиться в постель.

– Ох, ма, – отозвался Дэвид усталым голосом. – Какая разница, когда я лягу в постель? Разве и так я все время не нахожусь в постели?

– Ты знаешь, что бывает, когда ты переутомишься, – продолжала она. – Особенно если у тебя такой плохой день, как был сегодня.

– Скажите, пожалуйста, который час? – спросила я.

– Уже больше девяти.

– О! – воскликнула я. – Мне пора домой.

– Ладно, – сказал Дэвид. – Позвони Фрэнку. Ма, скажи, что Камилла готова. И Бога ради не устраивай тревог по моему поводу. Я уже давно не проводил такого прекрасного вечера. Мы с Камиллой побеседуем, пока придет Фрэнк, а потом я специально для тебя почищу зубы, покорный, как ягненок.

Миссис Гаусс улыбнулась так, словно улыбка далась ей не без труда, и оставила нас.

– Придешь еще ко мне, Камилла? – спросил Дэвид.

– Да, конечно.

– Потому что сама хочешь или из жалости?

– Сама хочу.

– Жалеешь меня?

– Да, – сказала я.

Он протянул руку, взял меня за кисть, подвинул ближе к кровати.

– Ты откровенна со мной. Спасибо. Люди не всегда в этом признаются. А я ненавижу жалость. Если бы меня меньше жалели, я бы справлялся со своим положением легче. Я довожу до истерики свою мать, стараясь вытравить из нее жалость. Вы с Фрэнком жалеете меня меньше. Или как-то по-другому. Знаешь, Камилла, – заметил он, помолчав, – ты станешь очень красивой женщиной.

– Мне это говорили в последнее время.

– А сама ты это знаешь?

– Не уверена, – сказала я. – Когда смотрюсь в зеркало, я стараюсь это увидеть, но ничего не вижу, кроме того, что там, в зеркале, я – Камилла Дикинсон. А когда я не перед зеркалом, я просто не думаю о том, как выгляжу. Я чувствую себя красивой рядом с Фрэнком.

– А со мной?

– Тоже.

– Ты радость, Камилла. Большая радость для меня. Сделаешь то, о чем я тебя попрошу?

– А что?

– Поцелуешь меня на спокойной ночи?

– Да.

– Тебе не противно поцеловать такого, как я?

– Нет. С чего бы это?

Он притянул меня к себе мягко, но и решительно и поцеловал меня. Я ждала, что он поцелует меня в лоб или в щеку, но он легонько прижал свои губы к моим губам, потом сильнее и сильнее.

Я вдруг подумала: «Это мой первый поцелуй.