Потом наружная дверь открылась, и с улицы вошли две дамы, глядя на нас с любопытством. Луиза вырвалась из моих объятий и рванула вверх по лестнице, обгоняя вошедших дам. Я услышала, как залаял Оскар, потом дверь за ней захлопнулась и собачий лай стих.

Я вышла на улицу и двинулась в сторону Шестой авеню. Мне бы хотелось заплакать, как Луиза, но что-то удерживало меня. Мои глаза оставались сухими, и только резкий декабрьский ветер, дувший с Гудзонова залива, обжигал мое лицо.

Я не знала, ни что мне делать, ни куда мне идти. Я не могла пойти домой. Мама думала, что я с Фрэнком, я была не в силах вынести ее вопросы, а тем более ее жалость. Наконец я двинулась к Центральному парку и вышла к обелиску, где мы встречались с Фрэнком. Несколько мамаш и нянь собирались с детишками идти домой к обеду. Какие-то ребятишки постарше еще играли возле обелиска. Небо было такого цвета, что не скажешь: то ли синего, то ли зеленого, точно подсвеченное изнутри. На его фоне ветви деревьев смотрелись тонким кружевом. А небольшие лужицы потихоньку подергивались тоже похожим на тонкое черное кружево льдом.

Я подумала, что, возможно, Дэвид поможет мне.

Когда я добралась до Перри-стрит, я встала перед дверью, не нажимая кнопки звонка. У меня было такое чувство, что я сейчас не смогу говорить ни с кем на свете. И когда я уже решила, что пойду бродить и бродить, пока у меня не прояснится в голове, неожиданно для самой себя подняла руку и нажала на кнопку дверного звонка. Через несколько секунд миссис Гаусс открыла дверь, и было заметно, что она вовсе не рада меня видеть. Она стояла в дверном проеме, ничего не говоря и недружелюбно на меня поглядывая, пока я не спросила:

– Можно мне повидать Дэвида?

– Лучше не надо, – сказала она. – Он ведь вас не ожидает? Он мне ничего про вас не говорил.

– Нет, но…

– Ему трудно принимать неожиданных посетителей, – перебила меня миссис Гаусс. – Он любит знать заранее.

– Простите, – сказала я и повернулась, чтобы уйти.

Но тут послышался голос Дэвида:

– Ма, с кем ты разговариваешь?

– Это управляющий, – сказала она. – Не тревожься, Дэви, мой мальчик.

Я поглядела на миссис Гаусс с разинутым ртом.

– Но как же… – возмутилась я.

– Если это миссис Тарталья, я хочу ее видеть, – крикнул из своей комнаты Дэвид.

– Нет, она не может сейчас. Она очень занята, – ответила ему миссис Гаусс.

– Пришли ее ко мне, – раздался повелительно-сердитый голос Дэвида.

Миссис Гаусс попыталась подвинуть меня к двери, но я вдруг разозлилась и, обойдя ее сбоку, кинулась в комнату Дэвида.

Дэвид сидел в своем кресле, увидев меня, он воскликнул:

– А, миссис Тарталья! Я так и думал.

Миссис Гаусс подошла и стала в дверях.

– Все в порядке, ма, – сказал Дэвид. – Из тебя враль – никакой. Ступай в кухню и выпей стаканчик винца. Это тебя подбодрит.

Она стрельнула в меня сердитым взглядом и оставила нас одних.

– Прости, дорогая, – сказал Дэвид. – Не расстраивайся. Ей кажется, что она тебя не пускала для моего же блага. В воскресенье у меня была тяжелая депрессия, и поскольку это случилось после твоего ухода, она обвинила во всем тебя. Прости, что она была с тобой груба. И не суди ее слишком строго.

– Мне не надо бы приходить, – сказала я. – Только…

Дэвид захлопнул книжку, которую читал, и положил ее на столик рядом с креслом.

– Она любит меня слишком сильно. Хочет защитить меня, – проговорил он. – Никак не может взять в толк, что в защите я нуждаюсь меньше всего. Я рад твоему приходу, Камилла. Мне это на пользу. Я не впаду в тоску.