Табельный пистолет был на месте в сейфе, трофейный, изъятый у бандитов «вальтер», столь бездарно утраченный, было хотя и жаль, ну да плевать, все равно он носил его как расходное оружие на случай непредвиденных ситуаций, когда можно было хлопнуть противника и бестрепетно зашвырнуть пистолетик в канаву, не обременяя себя объяснениями начальству и походами в прокуратуру. Тем более, благодаря регулярным командировкам в Чечню, трофейных пушек у него хватало в избытке.

Но папка! Папка — это в лучшем случае вылет из органов, а в худшем — вполне, кстати, реальном — трибунал!

Он допил целебное пиво, спрятал пустые жестянки в карман пальто и, положив несчастную больную голову на сложенные на столешнице руки, погрузился в полуобморочный, неспокойный сон.

Через пару часов, очнувшись от дремы, достал из ящика стола сотовый телефон, набрал заветный номер.

После долгой череды гудков в трубке раздался нутряной стон, следом за которым собеседник трудно и злобно выхрипел вопросительное:

— Да?..

— Миша? — спросил Одинцов, сглотнув холодную слюну вновь охватившей его паники. — Миша, это я, Сергей. Слушай, первый вопрос: где папка?

— Что?!

— Я говорю: где папка? Ну та, с которой я вчера к тебе… На том конце провода утомленно вздохнули.

Одинцов, сжимая трубку дрожавшей рукой, почувствовал щекотно скользящую по лбу змейку нездорового пота.

— Да замотал ты меня со своей папкой! — донеслось возмущенно.

— То есть? — вопросил Одинцов, предчувствуя благополучную развязку страшного приключения.

— Вчера же ее в мой сейф положили! Вместе с железом твоим криминальным! Ты откуда звонишь? — поправились настороженно.

— Да я по сотовой, все в порядке…

— Ну, вчера, значит, выходим с тобой из кабинета, ты — хвать себя под мышку!.. Где, говоришь, документы? Я тебе: в сейф же положили! А ты: покажи! Вернулись, я сейф открыл, показал… Потом в лифте — снова-здорово: где папка? В сейфе! Покажи! Потом та же бодяга на улице… Замотал же, говорю!

Одинцов с облегчением прикрыл глаза.

— Понял, — выдохнул через трепыхнувшийся ком застрявшего в горле сердца. Затем, отдышавшись, спросил: — А чего потом было?

— Чего-чего… Потом вы с Ваней из кадров к каким-то его девчонкам упилили, дальше у него спрашивай.

— Понял, — уже окрепшим голосом повторил Одинцов. Добавил нейтральное: — Сам-то как?

— С капельницей лежу, вот как! У меня же язва! Доктор только что ушел!

— Ну, отдыхай-отдыхай!

Встав со стула, Одинцов механически перекрестился.

Нет, пить надо меньше, в последнее время участились возлияния, да и тяга известная к ним появилась, чего уж греха таить…

Оправдываться, конечно, можно разно: и одиночеством, длящимся уже год после развода с женой, и тупиками, то и дело возникающими на службе, когда месяцы работы улетают псу под хвост, ибо значительная часть последних разработок, касающихся коррупции, — напрасно потраченное время, бои с тенями, что, обрастая плотью, превращаются в монстров, защищаемых государственным статусом неприкасаемости и личным оружием безграничной власти. Кроме того — возня и грызня внутри Лубянки, ежедневная готовность получить нож в спину — как абстрактный, так и вполне натуральный.

Нет, не его это время, не его. Он — продукт тоталитарного государства, где все было ясно — кому служить и ради чего. А находясь в нынешнем болоте, недолго и в самом деле спиться. Взяток он не берет, ибо просто органически не в состоянии брать и, более того, отчего-то уверен, что если возьмет, так сразу же и погорит! Толстосумам не прислуживает — презирая их как руководящую и направляющую силу свершившейся криминальной революции, повторно утвердившей правомерность лозунга «Кто был никем, тот станет всем».