|
) Народу в кино было немного, так как было еще рано, но Капитан с большим тщанием выбирал нам места; для меня это было чуть слишком близко, и я спросил, нельзя ли пересесть на несколько рядов назад. Ответом было решительное «нет», и я заключил, что Капитан стал близорук с возрастом: мужчина за сорок представлялся мне тоща столь же древним, как пирамиды. Кинг-Конг (если это был Кинг-Конг) скакал по небоскребам с блондинкой на руках – имени ее я не помню. Все преследовали его – полиция, солдаты, даже, помнится, пожарные. Девушка сначала немного побрыкалась, но вскоре утихомирилась.
– Роскошная история, – шепнул мне в правое ухо Капитан. – Да. По-моему, по сюжету власти – не помню, какие они там были, – даже выслали против Кинг-Конга самолеты, а он, естественно, интересовал меня куда больше, чем его ноша. – Почему он ее не бросит? – спросил я. Наверное, я показался Капитану очень бессердечным, потому что он отрезал: – Он же любит ее, малыш. Неужели тебе непонятно, что он… любит ее? Но мне это, конечно, было непонятно. Я же видел как девица пинала Кинг-Конга, а я считал, что, если любишь человека, значит, он тебе нравится, разница лишь в том, что при любви еще и целуются, только поцелуям я не придавал большого значения. Целоваться меня заставляла тетка, но ведь если человек тебе нравится или ты его любишь, не станешь же ты его пинать. Пинают врага, чтобы сделать ему больно. Это я достаточно хорошо понимал, хотя у меня никогда не возникало желания причинить кому-то боль – разве что мальчишке по имени Туайнинг, который много лет тому назад мучил и преследовал меня как амаликитянина. Когда в зале зажглись огни, я обнаружил странную вещь; я увидел в глазах Капитана слезы. Мне тоже было жаль Кинг-Конга, но не настолько. Как-никак он же был сильнее всех и мог пинаться в ответ, а вот я не мог пнуть Туайнинга – он был на два года старше меня. Я решил что Капитана расстроило что-то другое, и спросил: – Что-то случилось? – Бедняга, – сказал он, – весь мир был против него. – Мне понравился Кинг-Конг, но зачем он все время таскал с собой эту девушку – он же ей не нравился! – С чего ты взял, что он ей не нравился? – Потому что она его пинала. – Пинок-другой еще ровно ничего не значит. Так уж они устроены, эти женщины. Он же любил ее. Несомненно, любил. Опять это бессмысленное слово «любовь». Как часто тетка спрашивала меня: «Ты меня любишь?» И я, конечно, всегда отвечал: «Да». Это самый легкий выход из трудного положения. Не мог же я ответить ей: «Осатанела ты мне до смерти». Она была по-своему добрая женщина, но теперь я то и дело невольно сравнивал ее сандвичи с обедом, которым угостил меня в «Лебеде» Капитан. Я уже понимал, что Капитан мне нравится, и был уверен, что это нежное слово «любовь» с ее таинственными требованиями никогда не войдет в наш обиход. После кино прогулялись немного, затем Капитан остановился на перекрестке и спросил меня, как уже спрашивал однажды: – Ты знаешь дорогу домой? Слово «дом» все еще повергало меня в некоторую растерянность, хотя я и сам – в порядке эксперимента – уже начал его употреблять. Это слово всегда употребляла тетка, а в тех редких случаях, когда мы встречались с Сатаной, он, конечно, тоже его употреблял; он говорил: «Пора ехать домой, малыш», хотя подразумевал под этим поезд в Ричмонд и дом моей тетки. Я сказал: – Домой? – К Лайзе, – сказал Капитан, и у меня возникло чувство, что я в чем-то не оправдал его надежд, но не понимал, в чем именно. |
