Ложь и умолчания множились, и я уже не мог остановиться.

– Но я и не ждал ее. Я же написал, чтобы она пока не приезжала. Подождала еще немного. Из-за осложнений.

– Она считала, что я могу быть вам полезен.

– А мне не выносима мысль, что она там в больнице – беспомощная и одна.

– Она, наверное, теперь уже вернулась домой.

– Да. В свой так называемый «дом». В этот мрачный подвал.

– Она была там счастлива. По-своему. Жила ожиданием, когда вы вернетесь.

– Благодарение богу, у нее был ты, но вот сейчас… Ах, если бы я мог сесть на ближайший самолет и вернуться в Европу, но я не могу. Я обещал… Возможно, через месяц я буду волен распоряжаться собой – я в этом почти уверен, – но месяц – это чертовски долго для больного и одинокого человека. – Он сделал большой глоток виски. – Но ведь за хлебом всегда ходил ты. Где же ты был, когда произошло несчастье?

– На работе.

– Ах, да, конечно. Ты же получил место в газете. Она писала мне, как она рада, что ты не болтаешься весь день без дела. Ей нравилось ждать тебя домой вечером.

До той минуты мне ни разу не приходило в голову, насколько мы оба обманывали его. Совместными усилиями мы вырыли яму, более глубокую, чем любая могила, и запрятали в нее правду. Но была правда, которую рано или поздно придется откопать, – правда о смерти Лайзы. Не может же она до бесконечности не отвечать на его письма. Я выпил, но виски не помогло мне решить эту задачу.

Капитан налил себе вторую порцию виски.

– Чай я больше не пью, – сказал он, – да я никогда его и не любил. Чай для меня связан с одним-единственным местом на свете – ее домом. – Думается, он пытался таким путем разрядить напряжение, которое возникло между нами и которое он, по всей вероятности, объяснял различием наших тревог, а может быть, даже и изменением нашего статуса по отношению друг к другу. Не было больше взрослого мужчины и мальчика – он стал стариком, а я перестал быть маленьким мальчиком. Он спросил: – Что ты думаешь об этом Квигли?

– Я не сумел его раскусить. Да и непонятно мне, почему вы именно его попросили встретить меня.

– Пабло ведь почти не говорит по-английски, а твой испанский я считал… ну, словом, мы тоща недалеко ушли в его изучении, правда? А Квигли мог по крайней мере немного объяснить тебе, что к чему.

– Он ничего мне не объяснил.

– Я имел в виду – про отель, этот номер, про счет, на который следует все записывать, и что надо есть в этом дикарском городе. Сам я не мог тебя встретить. У меня было важное дело. Я им там требовался.

– Кому – полиции? – спросил я с единственным намерением пролить свет на непонятное прошлое, которое я и Лайза делили с ним.

– О нет, теперь у меня осложнения не с полицией.

– Но осложнения все-таки есть?

– Они всегда есть. И я не боюсь осложнений. Жизнь ничего бы не стоила без них. Теперь, когда я вернулся, тебе, к сожалению, придется спать на диване.

– Я же привык к дивану в Кэмден-Тауне. И тот был не такой удобный.

– Надеюсь, на этот раз у тебя есть пижама.

Я был рад, что и он вернулся мыслью к тому далекому прошлому, о котором я писал. В этом прошлом не было ловушек, которые надо обходить, и каждый из нас мог свободно говорить с другим.

– Слава богу, она не оранжевая, – сказал я.

– В ту первую ночь тебе пришлось примириться с оранжевой.

– Как только в доме все затихло, я стянул пижаму и лег голышом.