Алан бросил взгляд на графин, на котором колебались отблески пламени свечей. Конечно, они изрядно выпили, но все же не столько, чтобы дойти до подобного состояния, даже учитывая то, что Мерсье провел ночь без сна после изнурительной скачки в пятьдесят лье на почтовых лошадях.

– Нет! – воскликнул он вслух. – Если бы я не был уверен, что это невозможно, то подумал бы…

Алан быстро подошел к другому концу стола и приподнял левое веко спящего. Несмотря на закатившееся глазное яблоко, он смог различить, что зрачок уменьшился до размеров булавочной головки.

– Так вот оно что! – промолвил Алан по-английски.

Наклонившись, он отодвинул защелку кожаной сабельной ташки Мерсье, вытащил флакон с темно-коричневой жидкостью и поднес его к свету. Из бутылки исчезло достаточное количество лауданума, чтобы крепко усыпить, а используя наркотик должным образом, даже отравить кого угодно.

Портьеры были задвинуты не полностью, и вспышка молнии озарила столовую мертвенно-бледным светом; рокот грома, на сей раз более близкий, вибрировал в золотом обеденном сервизе и раме портрета, висящего над буфетом. Алан поспешно засунул флакон в ташку, вытащил оттуда карту, которую отобрал у него Мерсье, сунул ее в карман и выпрямился, прислушиваясь.

Во всем доме не было слышно ни звука.

Герцогиня уже некоторое время назад заявила, что уходит спать и что слуги уже в постели, за исключением лакея по имени Виктор, весьма разговорчивого за обедом, который в любое время снабдит господ всем необходимым.

– Ах, месье виконт, – припомнил Алан голос Виктора, прислуживавшего за столом. – Наконец-то власти решили всерьез покончить с капитаном Перережь-Горло. Надеюсь, что потом они займутся этим английским кораблем! Еще бургундского, виконт?

– Немного, пожалуйста.

Алан отогнал от себя воспоминания. Надо торопиться!

Пошарив под столом, где Мерсье тактично спрятал пистолет, постоянно находящийся рядом с ним, Алан обезвредил его, вытряхнул порох и положил на место.

Затем он проворно отстегнул сабельный пояс капитана, но, прежде чем надеть его на себя, подошел к одному из окон и распахнул створки.

Ветер прошелестел мимо него, неся с собой из парка опавшие листья и волшебные ароматы ночной французской деревни. Впереди, по диагонали, фонтан во дворе был кем-то заботливо отключен, но за двумя рядами статуй мифологических героев, ведущими к парадному въезду, тусклые фонари по-прежнему горели над двумя будками часовых. Двое гвардейцев расхаживали вдоль ворот, встречаясь и расходясь, словно два маятника, не проявляя интереса к происходящему в доме.

Алан едва мог поверить постигшей его удаче. Кто бы ни усыпил Мерсье, он, намеренно или нет, помог «виконту де Бержераку» больше, чем все секретные агенты Британии, вместе взятые!

Отойдя от окна, он собирался надеть пояс с саблей, но внезапно остановился. Нет! Если любознательный Виктор где-то поблизости…

Алан повернулся к буфету, машинально подняв взгляд на висевший над ним портрет.

Разумеется, это был портрет императора. В «Парке статуй», как и в любом месте, находящемся в пределах досягаемости маленькой самодержавной руки, трудно было рассчитывать наткнуться на какой-нибудь другой портрет. Алан Хепберн, таящий под внешней энергичностью и манерами светского льва необычайную душевную скромность, знал, что каждый миг его бесполезной жизни был устремлен к этой ночи 23 августа 1805 года. Все мысли и чувства, пробудившиеся в нем при виде портрета, могли выразиться в одном бешеном и молчаливом крике, идущем из сердца: «Бони должен быть остановлен!»

Удар грома, заставивший вздрогнуть портретную раму, прокатился по небу гулким раскатом. Предшествующая вспышка молнии и усилившаяся яркость свечного пламени сделали отчетливым каждый штрих портрета над золотой посудой, стоящей на буфете.