— О! — вздохнула девушка, опасаясь, что капрал произнесет это имя и оно поразит отца.

— Право, не знаю, — ответил Шлик. — До сегодняшнего дня мне не сочли нужным сказать его имя, ограничившись одним описанием.

Затем, глядя на капитана, он продолжал:

— Что же касается его описания, оно таково: глаза голубые, волосы русые, лицо бледное, рот небольшой, зубы белые, рост пять футов четыре дюйма, возраст — лет двадцать восемь — тридцать.

Несмотря на испытываемый страх, а может быть, из-за него, пастор быстро взглянул на своего гостя. Лизхен не было нужды смотреть на него, чтобы убедиться, что описание оказалось точным до мельчайших подробностей. Однако видя, что ни во взгляде, ни в интонации капрала не было никакой враждебности, пастор ободрился и, сделав знак молодому человеку не выдавать себя, сказал:

— Но все это, господин Шлик, не объясняет нам…

— … причину моего визита, господин пастор? Будьте спокойны, я дойду до нее. Представьте, что уже три дня мои два жандарма и я сам выслеживаем этого парня, но не можем схватить его, хотя точно знаем, что он бродит где-то в окрестностях; сегодня вечером один из моих людей увидел одного гражданина, который тихонько крался вдоль забора. Ему показалось, что он узнал его, и своим карабином преградил этому гражданину путь; тот пустился бежать, мой жандарм — за ним следом и уже собирался схватить его, когда этот парень, добежав до стены вашего сада и по всей видимости зная толк в гимнастике, прыгнул на тумбу, с нее — на стену, а оттуда перемахнул через стену на ваши клумбы! Тогда мой человек выстрелил ему вслед, предполагая даже не подстрелить его, а, скорее, предупредить нас. Мы прибежали на место действия; нашли там жандарма, перезаряжавшего свой карабин; он рассказал нам, как было дело, и мы пришли спросить вас, господин пастор, не видели ли вы француза, которого мы ищем?

— Я? — спросил пастор.

— И не прячете ли вы его у себя?

— Как вы можете это предполагать, мой дорогой Шлик, зная о моей ненависти к людям этой нации?

— Э! — произнес капрал. — Так я и сказал своим товарищам.

— Это правда? — воскликнула Лизхен, вздохнув с облегчением.

— Да, так я сказал товарищам, — продолжал жандарм, который, казалось, задался целью заставить своих слушателей пройти через всю гамму чувств от надежды до страха, — но себе, Шлику, я сказал иначе: «Господин пастор так добр, что вполне способен забыть о своей ненависти и оказать гостеприимство даже своему злейшему врагу!»

— Господин Шлик, обшарьте весь дом и, если вы найдете того, кого ищете, забирайте его, я вам разрешаю.

— О! — откликнулся Шлик, пристально глядя на гостя пастора. — Поскольку того, кого я ищу, нет здесь, его бесполезно искать.

И он проделал то, что на языке театра называется «ложным уходом»; но пастор не поддался на эту уловку.

— Господин Шлик, — сказал он, — не доставите ли вы нам удовольствие выпить с нами стаканчик рейнского вина, прежде чем уйти?

— Я, господин пастор? Охотно, — ответил Шлик. — Это предоставит мне случай поднять тост за моих бывших соратников-французов.

— Пойди, дитя мое! — обратился пастор к Лизхен. — И принеси нам самого лучшего вина.

Девушка встала, пошатываясь от волнения, пошла за свечой, чтобы зажечь ее от лампы; но тот, кто был виновником всех этих треволнений, казался самым спокойным: он взял свечу из ее рук, зажег и подал Лизхен.

Девушка вышла, бросив на остающихся взгляд, полный растерянности.