— Рассказывайте дальше, я слушаю!

— Тем временем Мале, которого проводили к коменданту Парижа, графу Юлену, арестовал его по приказу министра полиции и на первое же возражение графа Юлена выстрелил ему в челюсть из пистолета, и тот упал к его ногам. Оттуда он прошел к генерал-адъютанту Дусе, начальнику штаба, и объявил ему, что новое правительство оставляет его в прежней должности и указывает, что ему следует делать. Вдруг вошел один человек и, прервав оратора на полуслове, сказал: «Вы не генерал Ламотт, вы генерал Мале! Вчера, быть может, даже сегодня ночью, вы были государственным заключенным!»

— Наконец-то! Хоть один нашелся! — воскликнул Наполеон. — Как его зовут?

— Плац-адъютант Лаборд, начальник военной полиции… Тогда Мале, достав свой второй пистолет, приготовился выстрелить в Лаборда, но генерал Дусе схватил его за руку и вытолкал Лаборда за дверь. Там Лаборд встречает Пака, генерального инспектора министерства, — тот собирался договориться с адъютантом о переводе Гидаля в Тулон. К своему великому удивлению, Пак узнает от Лаборда, что Гидаль — сенатор, Лагори — министр полиции, Бутрё — префект, что генерал Юлен серьезно ранен выстрелом из пистолета генералом Мале, главой временного правительства… Пять минут спустя Мале схвачен благодаря Лаборду и Паку; арестован и Лагори, причем так до конца и не понявший, за что он арестован. Гидаль взят в тот же вечер, Бутрё — через неделю.

— А теперь, — спросил Наполеон, — кто еще остался?

— Остались полковник Рабб, добившийся отсрочки, и капрал Рато, у которого дядя генеральный прокурор в Бордо.

— А остальные?

— Остальные?

— Да, заговорщики?

— Три генерала, полковник Сулье, начальник штаба Пикерель, четыре офицера из их отряда и двое из Парижского полка расстреляны двадцатого ноября.

Наполеон на мгновение задумался, затем заговорил после некоторого колебания:

— Как они умерли?

И он устремил на Камбасереса взгляд, который как бы говорил: «Я требую правды».

— Хорошо, сир. Как подобает военным, пусть даже и виновным. Мале был полон иронии, но также полностью убежден в своей правоте; остальные держались спокойно, твердо, но явно были удивлены тем, что шли на казнь вместе с незнакомым человеком и за заговор, о котором они не знали.

— И вы сочли необходимой эту казнь, господин великий канцлер?

— Поскольку преступление было велико, я счел должным потребовать быстрого правосудия.

— Может быть, вы правы… со своей точки зрения.

— С моей точки зрения, сир?

— Да, великого канцлера, то есть верховного судьи; но с моей точки зрения…

Наполеон остановился.

— Да, сир, — сказал Камбасерес настойчиво, желая проникнуть в мысли Наполеона.

— Так вот, лично с моей точки зрения, — продолжал император, — то есть с политической точки зрения, я действовал бы иначе.

— Сир…

— Я говорю, что я, а не вы, мой дорогой Камбасерес.

— То есть ваше величество помиловали бы их?

— Всех сообщников: они подчинялись приказам сверху.

— А Мале?

— Мале — другое дело: я запер бы его в Шарантоне, ибо он сумасшедший!

— Таким образом полковника Рабба и капрала Рато…

— … завтра утром освободят, мой дорогой Камбасерес! Пусть знают, что я вернулся в Париж!

Потом фамильярным тоном, каким Наполеон обращался только к очень близким людям, он сказал:

— Доброй ночи, мой дорогой великий канцлер.