Как шипение смертельно опасной песчаной эфы.

Женщина ушла, но взгляд остался, заставляя чувствовать необъяснимую вину и даже немного страха.

Почему такое к нему отношение этой сравнительно молодой женщины? Видимо, немало горя принесла ей война. И он в ее глазах был олицетворением этой войны.

Заставив себя преодолеть боль, Сергей приподнялся, отхлебнул дрожащим от напряжения ртом отвара. Откинулся, обессилев, на постель. Приступ тошноты вызвал сильные рвотные позывы, а вместе с ним и боль.

Умирать так умирать…

Вошел старик.

— Зачем не кушал?

— Не могу.

— Надо кушать. Отвар надо пить.

— Сказал же, не могу.

— Не будешь кушать — умрешь.

— А буду — выживу?

— Все во власти Аллаха.

— Конечно.

Старик сел на стул, убрав пищу.

Было заметно, что он хочет поговорить о чем-то серьезном.

Но либо не решается, либо не может сформулировать мысль так, чтобы она была понятна русскому.

— Кирхан? Скажите прямо, что вы намереваетесь делать со мной?

Чеченец начал издалека:

— Этот дом не мой. Это дом брата. Мой дом больше нет.

На секунду он замолчал. Прикурил сигарету.

— У меня был три сына. Три, — он показал на пальцах, — сейчас нет ни одного. Они не были боевиками, они были мирный люди. У каждого семья. К тебе приходила жена старшего сына. Однажды, весной, войска здесь ходил. Много солдат. Они увели старшего. Больше мы его не видели. А потом, рано утром, через неделю, я погнал отару. В небе летел самолет. Высоко. Я смотрел.

Он улетел. Потом вернулся и летел низко. Я был за аулом. Из самолета вышел дым, и скоро мой дом взорвался…

Старик затоптал окурок сапогом.

— В доме был младший сын, его жена, мой жена и три маленький ребенок. Шесть человек. Мирный человек.

Они умерли сразу. Бомба убила всех. Зачем стрелял летчик? Ты мне можешь сказать? А, русский?

Что мог ответить Сергей этому пожилому чеченцу?

— Нет. Не могу.

— Ты не можешь, я не могу, кто может? Скажи?

— Не знаю… Но про себя могу сказать, что воевал только против вооруженного противника. Напрасно никого не убивал! Стрелял, отстреливаясь, это да, но только когда защищался. А специально убить человека, кем бы он ни был, нет, не убивал.

— Ты был в Афганистан?

— Откуда? Я тогда еще учился!

— Мой средний был. Сержант-десант. Орден есть — Красная Звезда. Когда он узнал о гибели родных, пошел в райцентр. Пошел, чтобы найти правду и наказать убийцу-летчика.

Старик вдруг прервал рассказ, отвернувшись в сторону. Сергей, выдержав паузу, спросил:

— И что же?

Чеченец говорил через слезы:

— Он шел пешком, по обочине. Навстречу ехал танки.

На них сидел солдаты. Один солдат выстрелил. Сын, последний сын, умер. На дороге. Пастухи видели, они и рассказали. А танки пошли дальше. Было три сына. Не осталось ни одного. И они не были боевиками. Их убили.

Видимо, Кирхан не мог больше говорить. Резким движением руки смахнул слезы и так же резко вышел. Дверь закрылась, Антонов остался вновь один.

…Увядающая сила, умирать так умирать.

Да. Что ни говори, а старик имел веские основания ненавидеть федеральную власть и служащих этой власти.

Уничтоживших его детей, его мир, его счастье.

Женщина имела их, этих оснований, не меньше. Проклятая война. Сколько загублено и покалечено невинных жизней! И сколько еще будет жертв? Он, капитан Антонов, одна из них, одна из многих.