Виктория нахмурилась:

— Слишком рискованно, когда жизнь стольких людей зависит почти что от случайности.

— Это же просто суеверие, Викки.

— Знаю, но все-таки…

Лукас поспешно перебил ее:

— По словам миссис Снит, в деревне решили, что графы Стоунвейлы должны жениться по любви, иначе земли опять придут в упадок. Учитывая богатство графского рода, для всех его представителей не составляло труда жениться по любви, а не ради денег.

— Конечно. Полагаю, вплоть до нынешнего поколения им не приходилось заключать брак «из практических соображений»?

Лукас торопливо рассказывал, надеясь избежать зыбучих песков, поджидавших его в этой стороне.

— Три поколения назад граф Стоунвейл полюбил молодую девушку, которая, как оказалось, уже отдала свое сердце другому. — Лукас замялся. — И не только сердце, но, как говорят, и все остальное. Ее родные заставили ее вступить в брак, хотя она уже носила под сердцем дитя своего возлюбленного — младшего, а значит, нищего сына дворянской семьи, который уехал в Америку, когда она стала невестой графа Стоунвейла.

— Бедная девочка. Как это печально, что ее разлучили с любимым и вынудили выйти замуж за другого. Но разумеется, ее родные не могли упустить шанс сделать ее графиней, — горестно пробормотала Виктория.

— Да уж, конечно, — согласился Лукас, — но, хотя ты с такой готовностью сочувствуешь этой девочке, наверное, следует пожалеть и моего прадеда, который связал себя с женщиной, не сохранившей девственность до брачной ночи.

Глаза Виктории превратились в две ледышки.

— Вот как? Я, знаете ли, вступая в брак, тоже не была уже девственницей, или вы забыли?

— Это не одно и то же, ведь я был единственным твоим мужчиной до нашей свадьбы. Кроме того, брачной ночи у нас еще не было, так что и говорить пока особо не о чем.

— Знаешь, Лукас, я не понимаю, почему ты, или твой предок, или любой другой мужчина имеет право требовать, чтобы его невеста непременно была девственницей. Сами-то вы не считаете себя обязанными хранить целомудрие до брачной ночи.

— По крайней мере это обеспечивает законность наших детей.

Виктория пожала плечами:

— Тетя Клео говорила мне, что столько же веков, сколько мужчины требуют от нас целомудрия, женщины умели подделывать девственность. И потом, даже если быть уверенным, что в брачную ночь жена была девственницей, это не гарантирует, что она не родит тебе от лакея, верно?

— Виктория!

— Нет, милорд, мне кажется, единственная возможность рассчитывать на законность своих детей — по-настоящему доверять своей жене и полагаться на ее слово: раз уж она говорит тебе, что дети твои, — значит, так оно и есть.

— Я полагаюсь на тебя, Виктория, — тихо ответил Лукас.

— Ладно, как ты уже сказал, — что касается нас, и говорить-то пока особо не о чем.

— Не совсем так, — пробормотал он. — Может быть, ты позволишь мне закончить мою легенду, Виктория?

Она снова занялась чайником.

— Да, пожалуйста. Заканчивайте свою легенду, милорд.

Лукас отхлебнул чаю, пытаясь понять, каким это — черт возьми! — образом разговор принял такой оборот.

— У графа возникли подозрения, но доказательств не было, а он был очень влюблен в свою молодую жену и потому предпочел верить тому, чему хотел верить. Это помогало до тех пор, пока не родился ребенок — мертвый. Графиня с горя почти лишилась рассудка. Она призналась во всем, обвинила в своем несчастье графа, ведь это из-за него она не смогла выйти замуж за возлюбленного, и объявила, что ей остается только умереть.