— Хорошо, сэр. — Вышколенный слуга двигался легко, и каждый его жест был рассчитан. — Нэн сказала мне, что леди Стоунвейл тоже отправилась отдыхать. Похоже, здесь, в деревне, у нас будет совсем другое расписание, нежели в Лондоне.

— Тем лучше. Я предпочитаю деревенскую жизнь городской суете. — Лукас рассеянно потер больную ногу. Слава Богу, больше ему не придется взбираться по этой чертовой стене. И он только рад, что ему не придется каждую ночь опасаться за жизнь и репутацию своей отчаянной спутницы, пока она будет радостно порхать из игорного дома в бордель и обратно.

Через несколько минут Ормсби ушел. Лукас подождал, пока шаги слуги затихли в отдалении, потом взял свечу и подошел к двери, соединявшей спальни. Из комнаты Виктории не доносилось ни звука. Должно быть, она уже легла, возможно, даже заснула.

Лукас тихо отворил дверь, убеждая себя, что он имеет законное право входить в спальню своей жены. Ручка двери поддалась легко. Интересно, пыталась ли Виктория запереться от него? Впрочем, он предвидел такую возможность и заранее припас второй ключ.

В комнате Виктории было темно, только слабый лунный свет проникал в окно. Видимо, Виктория любит спать, не опустив шторы, отметил Лукас. Странная привычка.

При свете луны и свечи Лукас разглядел нежные очертания тела своей жены под тонким одеялом. Он почувствовал, как вспыхнуло в нем желание.

К несчастью, свет свечи открывал его взгляду и выцветшие портьеры, грязный ковер, обшарпанную мебель, которой была обставлена спальня. Лукас почувствовал что-то очень похожее на угрызения совести. Новый дом, в который он ввел Викторию, мало походил на то, к чему она привыкла.

Он подошел к постели, гадая, как объявить о своем присутствии, как сказать, что он хочет настоять на своих супружеских правах.

Поднимаясь по лестнице, Лукас успел заготовить речь о правах мужа и обязанностях жены, но теперь она звучала неубедительно даже для его собственного слуха. В растерянности он пытался понять, что же ему делать, если она просто не хочет его.

Но в тот самый миг, когда эта страшная мысль мелькнула в его мозгу, луч света заиграл на янтарном кулоне, притаившемся между ее грудей.

Она по-прежнему его носит!

Он облегченно вздохнул. Значит, еще не все потеряно, радостно подумал он.

Однако не успел он насладиться своей радостью, как Виктория беспокойно пошевелилась и приподнялась на подушках. Ресницы ее затрепетали, она открыла глаза, посмотрела на него и закричала:

— Господи, нет, нет! Оставь меня!

Лукас в ужасе следил, как Виктория выпрямляется, опираясь на подушки. Она вытянула руку, отстраняя его. Значит, он все же ошибся. Она не хотела позволить ему даже подойти к ней. Сердце у Лукаса сжалось, разочарование было слишком велико.

— Викки, Бога ради…

— Нож! Боже милосердный, нож! — Она не сводила широко раскрытых от ужаса глаз с острого пламени свечи. — Нет, пожалуйста, нет!

Наконец Лукас догадался, что она все еще спит. По всей видимости, он застал ее посреди ночного кошмара, и страшный сон не отпускал ее.

Лукас быстро отступил назад, опустил свечу на столик и, вернувшись, обхватил Викторию за плечи. Она приоткрыла рот в крике, глаза ее не отрываясь смотрели на то, что видела только она одна.

Лукас встряхнул ее:

— Викки, успокойся!

В глазах ее не мелькнуло ни искры понимания, и тогда он сделал то, что ему не раз уже приходилось делать, когда солдат посреди сражения впадал в истерику. Чуть отведя руку, он хладнокровно и расчетливо ударил Викторию по щеке.

Это отрезвило ее. Она задохнулась, растерянно заморгала и наконец разглядела его лицо.

— Лукас! — выдохнула она. — Боже, это ты! — Она негромко вскрикнула, скорее от облегчения, и бросилась в его объятия.