Его голова вровень с качающимся бортом на мрачном фоне пустынного озера была истерзанной и мокрой, как у утопленника, и глаза, которые прежде сверкали таким жгучим и неугасимым голубым огнем, теперь были красные, с сумасшедшинкой.

«Вот до чего я довел этого чудесного человека, — со щемящей тоской подумал Ральф. — Допустил, чтобы он принял меня в свою жизнь, а потом причинил ему столько страданий. Как я ненавижу себя! И как люблю ее!»

Но пока в голове у него мелькали эти мысли, он уже вопил:

— Джо, если ты утонешь, я прыгну следом!-.

Элверна разрушила трагедию своей холодной быстрой простотой:

— Джо Истер, не будь дубиной. Полезай сюда, слышишь, не то простудишься насмерть. И заткнись! И ты тоже, Ральф. Помоги ему. Перекидывай ногу через борт, Джо, ну!

И когда Джо покорно залез в байдарку, она сказала:

— Вот так-то лучше. Не садись на муку, Джо, намочишь. На вот, закутайся в одеяло. Делай, что тебе говорят! А теперь слушайте меня, вы, дети!.. Ох, ну и младенцы эти мужчины! Норовят быть героями, мечтают о всяких глупостях!.. Довольно жалких разговоров. До самого Виннипега говорим только о погоде. И конец, ясно?

И они говорили о погоде — растерянный Джо и присмиревший Ральф. Но это был не конец.

Глава XXV

Трое, стоявшие на вокзале в Виннипеге в ожидании миннеаполисского поезда, мало чем напоминали тех трубочистов, что, шатаясь, вошли два дня назад в Белопенное на удивление всему поселку. Ральф щеголял в сером фланелевом костюме и франтовской белой с голубым рубашке. (На нем всегда отлично сидело готовое платье.) Джо Истер был не так вылощен, но и он выглядел благопристойно в коричневом костюме, который, не спрашивая его мнения, выбрала ему жена. А сама Элверна…

Это была типичная маникюрша, самоуверенная и ослепительная, с неестественным румянцем и еще более неестественным оживлением в голосе.

Все десять минут ожидания они старательно избегали малейшей искренности. Они пытались выдавить из себя какие-нибудь веселые и забавные замечания о вокзале, о пассажирах, о погоде.

Когда подали поезд, Элверна насмешливо выпалила скороговоркой:

— Ну, ребята, не смею вас больше задерживать. Мои вещички снесет носильщик.

Она протянула одному правую руку, другому — левую. Они уставились на нее, точно влюбленные школьники.

«Нет уж, мы проводим тебя до вагона», — буркнул Джо; «Конечно, мы обязательно поможем тебе сесть!»- сказал Ральф; при этом оба одинаково конфузились, ни на волос не уступая друг другу в неловкости.

— Ладно, миленькие. С вами мне будет куда веселее, — сказала она, и они неуклюже пошли следом за ней и носильщиком к спальному вагону. Они тупо смотрели, как она деловито сунула проводнику свой билет.

Потом она постояла немного, глядя на них.

— До свиданья, — сказала она.

И когда смущенные мужчины, как в бесконечном кошмаре, бесконечно медленно двигаясь, бесконечно медленно осознавая, до чего они несчастны, и так же бесконечно медленно приступая к обряду прощальных поцелуев, открыли рты, чтобы выразить приличествующие случаю чувства, она снова на миг заговорила по-человечески:

— Бедняжки! Болтливые дети, которые ничего не смыслят в серьезных вещах! Разве вы не понимаете? Не могу я жить по-вашему. Я — это я. И хочу остаться собой. И, если вы хоть немного меня любите, дайте мне остаться собой! До свиданья. Нет! Пожалуйста! Не входите в вагон!

Они стояли на перроне, глазея на нее через окно, пока она устраивалась в кресле пульмановского вагона, как в крошечном домике. Они видели, как она сняла шляпку и изящно — слишком изящно, слишком небрежно — сунула ее в бумажный пакет, услужливо поданный восхищенным проводником.