— Вот чертовщина! — огорчился Джо. — Тут одному-то дай бог удержаться. И что б тебе надеть человеческую обувь, а эту дрянь взять в карман?

— Ну, а я вот не додумалась, так что давай неси.

— Ну и зря не додумалась, и не понесу.

Ральф охотно вызвался бы вместо него. Такая ноша была бы ему не в тягость. Однако момент для предложения дружеских услуг был явно неподходящий.

Джо с сердитым видом двинулся по неверным мосткам, а вслед за ним — Элверна, покачиваясь на шатких бревнах, переступая бочком: одна нога вперед, к ней осторожно подтягивается другая; руки отчаянно машут в воздухе, точно крылья ветряной мельницы; несчастное лицо сведено напряжением. И все время, не переставая, она хныкала и охала от страха.

На полпути, где мостки обрывались у клочка твердого грунта, Джо замешкался, поджидая ее.

— Что за смысл был идти в этих туфлях, — виновато заговорил он. — Ты же знала, какая здесь дорога. Забыла надеть нормальную обувь, значит, надо было разуться и пойти босиком. Ну, да уж ладно, донесу до того конца, если только не задушишь по дороге.

— Если! Только! Хотя! Когда!.. — взвизгнула она. — Разуюсь, можешь радоваться.

Не смущаясь присутствием Ральфа, она плюхнулась на пень, сорвала свои маленькие туфли, сдернула шелковые чулки и, высоко подобрав юбки, яростно зашлепала по грязи, мгновенно забрызгав свои белые ноги.

Ральф услышал за спиною голос Джорджа Игана:

— Эй, Элви! Какая муха укусила?

Не оглядываясь, поверяя свои невзгоды всему миру, она объявила:

— Я положила столько труда на свое платье, а Джо хотел, чтобы я его испортила! Но я ему покажу, как мной помыкать!

Ральфу все это вдруг осточертело, и прежде всего собственная «зрелая» никчемность. Еще противней ему стало потом, когда они с Бирмайером ходили к засыпанному опилками леднику за льдом для виски с содовой и хозяин дома просипел:

— Не повезло старине Джо! Интересно, знает он, что Кудрявый Эванс крутит любовь с Элверной…

— Это неправда! — вскипел Ральф.

— Ох, не смеши меня! \.

Никогда еще Ральф не чувствовал себя так явно не в своей тарелке среди лесных старожилов, как в тот вечер за покером. В романах всякий уважающий себя городской неженка, в особенности, если он ходит в очках и весит не более ста тридцати семи фунтов, пожив недели три на ранчо, среди лесорубов или на китобойном судне, мужает, умнеет и чаще всего кончает тем, что, победив в драке нахала весом в двести шестнадцать фунтов, женится на хозяйской дочке. Но Ральф в этот вечер был больше горожанин — причем горожанин скучающий, — чем в день отплытия из Белопенного.

Когда Бирмайер в третий раз прогудел: «Смейтесь, смейтесь, а я вот повышаю на четверть доллара! Четвертая доля доллара, джентльмены!»; когда Пит Реншу в седьмой раз тоненько пропищал с акцентом (шведским, по его убеждению): «Ох, пропало мое дело»; когда Па Бак в одиннадцатый раз загрохотал: «А

398 не вредно бы пропустить еще по рюмашечке», — Ральф почувствовал, что с него довольно веселья.

Он сидел, откинувшись на спинку скрипучего кухонного стула, тщетно пытаясь воодушевиться созерцанием своих карт (двойка и четверка треф, семерка бубен, червовый туз и пиковая дама), а сам в это время отмечал, что в хижине Бнрмайера пахнет сырой одеждой, несвежим сгущенным молоком и жареной рыбой; что вырезанная из страхового проспекта картинка на бревенчатой стене порвана; что Пит Реншу без конца сплевывает на усеянный окурками пол. Он знал, что по неписаному закону Бравых Удальцов ему положено упиваться этой роскошной обстановкой.

А он не упивался.