Глава XX

Эта неделя была подобна кошмару: шли волоком, пробирались по извилистым протокам, отталкиваясь шестами; страдали от комаров и гребли, гребли без конца, испытывая все муки ада, и лишь одно поддерживало и утешало Ральфа — неизменное мужество Элверны и ласковая улыбка на ее лице, когда наступала ее очередь грести, когда она, выбиваясь из сил, тащила волоком поклажу или сидела на привале у костра, обхватив колени маленькими расцарапанными руками, в своей некогда белой полотняной юбке, заляпанной теперь грязью.

Свое мужество она черпала в нем, веря в его мужество. И когда она доверчиво вкладывала в его руку свою и шептала: «Спасибо тебе за все», — это было для него высшей наградой за тяжкий труд.

Холодными ночами, которые наступали внезапно, после изнурительных, опаленных солнцем дней, он подолгу смотрел на нее, спящую под плохонькими, тонкими одеялами, и в его холодном сердце расцветала нежность. Подумать только, что раньше он мог уважать людей за то, что они понимают музыку Гуссена или сочинения Джеймса Джойса, хорошо одеваются и умеют держать в руках вилку, искусно возводят баррикады из деревянных слов, отгораживаясь от жизненных бурь!

Он заботливо укрывал ее собственным одеялом, а сам всю ночь дрожал под брезентом. И наутро, когда они рядышком умывали перепачканные лица ледяной водой северного озера и на их щеках вдруг оживал румянец, они улыбались друг другу, благоразумно не говоря ни слова, и Ральф Прескотт из осторожного мужчины, которому перевалило за сорок, превращался в двадцатилетнего романтика.

Они шли путем всех безумцев, которые, бросив по доброй воле жену, палисадник и домик с верандой, глухими дорогами пробирались из Белопенного в Мэнтрап или сиротливо влеклись из Мэнтрапа в Белопенное.

По Реке Туманной Скво, через Порог Призраков и Строптивый Порог, отталкиваясь шестами, перегибаясь через борт с неуютным чувством, что сейчас шест скользнет по дну и ты, потеряв равновесие, плюхнешься в реку, а потом волоком до реки Потерянной, сначала по раскаленным солнцем каменьям, причинявшим нестерпимую боль ногам, обутым в мокасины, а после по болоту, над которым тучами роилась мошка, люто жалившая потные шеи и натруженные запястья, они добрались наконец до озера Щучьего. Пять миль они проплыли по озеру, блаженствуя, словно Антоний и Клеопатра на своих краснокрылых ладьях.

Ральф теперь диву давался, как это еще недавно ему было не по себе в байдарке под парусом. После тяжкого пути волоком и напряженной гребли сидеть, развалясь, в тени наполненного ветром паруса, чувствовать на обожженных солнцем щеках прохладное прикосновение ветерка, слышать, как тихонько напевает Элверна, и при этом двигаться вперед, с каждой секундой удаляясь от разъяренного Джо Истера, — такого рая он дотоле не знал.

Еще один переход волоком, убийственные пять миль сквозь чащобу, и вот они снова на просторе Озера Птицы-Громомет. Однако над озером ни ветерка; пришлось всю эту безбрежную, подернутую мертвой зыбью равнину пройти на веслах. И тут мало-помалу они почуяли, а потом и осознали опасность.

Ральфа уже давно смущал упорный туман, витавший в воздухе при ярком солнце. Берег был виден смутно; солнце висело в небе красным шаром и не слепило глаза; а отражение его было подобно рубиновому ожерелью на тусклой ряби жемчужно-серой воды.

Он обернулся к своим спутникам.

— Туман собирается, — сказал он неуверенно.

— Да. Это дым: где-то лес горит, — отозвался Лоренс.

— Лес? И близко?

— Не знаю. Может быть.

— Я уж давно замечаю. Только, по-моему, пожар далеко, — солгала Элверна. — Ветер разносит дым на много миль.

Страх перед погоней Ральф уже подавил. Но всякая новая опасность будоражит воображение, и теперь тяжкий труд по шестнадцать часов в сутки казался еще тяжелей от отчаянных догадок: где этот пожар и скоро ли они окажутся в страшном огненном кольце?

Поделать он тут ничего не мог.