— Не знаю, как ты на это посмотришь, но я сейчас спою «В три часа ночи». Когда приедем в Виннипег, обязательно своди меня на танцы, а уж после можешь отправить в Миннеаполис и забыть, если, конечно, мы вообще отсюда выберемся.

Но она недолго выдержала этот тон.

Она сказала жалобно:

— Наверно, миленький, нам суждено умереть вместе. — И улыбнулась. — Тебе очень не хочется?

Он храбро солгал.

Она вдруг вскочила с места.

— Надо хоть для виду делом заняться. Пойду выстираю эту жуткую юбку. Мыла у нас кот наплакал, попробую песком. А тебе, Ральф, не грех побриться, это ничуть не испортит твою мужественную красоту. Не угодно ли маникюр, сэр, ультрафиолетовое облучение?

И он побрился холодной водой, покрыв щеки тонкой пленкой пены от единственного плохонького розового обмылка. Бриться было больно. А она проворно выстирала не только свой грязный матросский костюм, но и великолепные красные носовые платки Ральфа; стоя на коленях у озера, склонившись к воде, она напевала, терла, полоскала, как итальянская прачка на берегу Тибра.

Лоренса они уже не ждали.

В полдень, доев с притворным аппетитом последние крохи бэннока и единственную захудалую щуку, которую Ральфу удалось поймать на блесну с берега, они пустились в дорогу. Для пути в сто миль ноша была тяжела, а ведь они бросили палатку, любимое черное платье и туфли Элверны; бросили все, кроме одеял, муки, сала, рыболовных снастей, револьвера, спичек, москитной сетки и единственной сковороды, которую им соблаговолил оставить добрый Лоренс.

Но все же Ральф взял бархатную, расшитую алым бисером сумочку Элверны с помадой, румянами, пудрой, тремя крохотными платочками и драгоценным обмылком.

— Да брось ты эту дурацкую сумку, — сказала она со вздохом.

— Нет. Это все, что осталось от прежней Элверны… А от прежнего Ральфа вообще ничего не осталось!

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Все вернется, как только снова попадешь в культурную обстановку. А меня ты возненавидишь.

— Никогда! Знаешь, что мы сделаем? Напишем Джо и потребуем развода.

— Не надо, милый. Прошу тебя! Не будем строить планов. Не будем ничего загадывать.

Она побрела вдоль озера, и он двинулся следом за ней.

Гри мили им удалось пройти берегом. Каждый шаг по сыпучему песку был мучительно труден, но по крайней мере они знали, что идут правильно. А потчхм перед ними поднялись обрывы. Некоторое время они пробирались меж сосновых стволов по самой кромке обрыва, высоко над озером. В одном месте им пришлось пятьдесят футов преодолеть боком, хватаясь за ветки и кусты, повисая над крутизной. А потом, когда обрывы оттеснили их от озера в лес, они на каждом шагу в страхе искали глазами блеск воды среди деревьев. И вот они потеряли озеро, потеряли направление, они бросились бежать, охваченные ужасом, испуганно переглядываясь, пока не заплутались совершенно в сосновой чаще. А когда, прорвавшись сквозь нее, вдруг снова увидели озеро, Элверна медленно опустилась на каменистую землю и истошно завопила, а он стоял рядом и гладил ее по голове.

Обрывы кончились, и теперь они медленно шли по твердой гальке краем грязной трясины. Когда в сумерки они остановились, оказалось, что за десять часов они прошли четырнадцать миль из восьмидесяти, или ста, или — если путь преградят заливы, не обозначенные на их неточной карте, — может быть, из двухсот, а провианта у них осталось едва на сутки.

Ему не удалось поймать ни одной рыбки, и они поужинали пустым чаем без молока и сахара и кусочкам бэннока, а потом завернулись в одеяла, кое-как растянув над собою на колышках сетки от комаров.