— Мать нарекла его Эвандером, — ответил я. — И он сократил имя до одного слога, а затем приписал в конце лишнюю буковку «н», чтобы было ясно — это имя.

— Но он может быть и голландцем. Ван Стеффенс.

— Не знаю, не уверен. Но думаю, он сначала сократил до двух слогов, а потом один сам по себе отпал. И превратился из Эвандера в Ивена.

— Ивен Стеффенс, — задумчиво кивнул Редмонд. — А отсюда уже недалеко и до Ивена Стивена.

— Когда Джек писал об этом, — продолжал я, — то еще в самом начале упомянул, что будет называть своего товарища С. Он так и сделал, постоянно называл его просто С. Лишь в самом конце написал И. С.

— Что вполне соответствует «Ивен Стивен».

— Но кто использует инициалы вместо прозвища? Стоило мне задуматься об этом…

— Да, теперь понимаю, как вы пришли к такому выводу. Ладно, позвольте мне опрокинуть еще стаканчик, потому как от первого остались одни воспоминании. Ну а потом можно выложить мне остальное.

Когда я закончил, стакан его снова опустел. Я переключился с коки на кофе, и в моей чашке тоже не осталось ни капли.

— Итак, Эллери становится трезвенником, — произнес Редмонд, — и хочет нормализовать отношения с Господом Богом. Но интересно, как он собирался оправдываться за то убийство в любовном гнездышке?

— Не факт, что собирался. Он даже поручителю своему не сказал об этом ни слова. И тем не менее ему страшно хотелось покаяться в том, что он совершил той ночью.

— А как Стеффенс узнал?

— Оба они вращались в мире, где слово что воробей — вылетит, не поймаешь, — ответил я. — «Эй, кстати, слышали когда-нибудь о Высоком-Низком Джеке? Он ходил ко всем тем задницам, которым успел нагадить за долгие годы, решил покаяться перед ними. — Может, и к самому Стеффенсу ходил?…» — Просто хотел сказать вам: можно кое-что выжать из той истории на Джейн-стрит. Но вам беспокоиться не о чем, я нигде не стану упоминать ваше имя.

— Будь я на месте Стеффенса, не счел бы это ваше заявление слишком уж обнадеживающим.

— Конечно, нет. Если бы Джек рассказал какому-нибудь копу, что он сотворил, как скоро, по-вашему, из него вытрясли бы остальное?

— Да если бы даже и не сообщил, Мэтт. Как только материалы ложатся мне на стол, я первым делом выискиваю всех возможных сообщников. Тогда, вероятно, всплыло бы и имя Стеффенса, а может, и не всплыло бы. Но будь вы на месте Стеффенса, как можно об этом узнать?

— Есть только один способ убедиться.

— И он бы сработал, если бы не Стиллмен. Обнищавший обитатель кондоминиума ныне живет в меблированных комнатах — большого ума не надо, чтобы понять, как это происходит. Кто-то напивается и распускает язык. Стеффенс никогда не заговаривал о Джейн-стрит, так к чему ему говорить о Высоком-Низком Джеке?

— Он и не говорил.

— Согласен. Он носил все в себе, и это мне страшно не нравится. Но довольно много людей якшается с убийцами. В том числе и те, кто не склонен заносить их в список убийц, как, догадываюсь, было в случае с Грегори Стиллменом. И первой жертвой нашего преступника стал, как его там? Саттенштейн?

— Самое настоящее преднамеренное убийство, — заметил я. — Но его повесили на другого человека.

— Да, на парня, которого схватили за другие ограбления. А ведь он клялся и божился, что Саттенштейн — не его рук дело. Но бедолагу все равно посадят, и к тому времени, когда он выйдет из тюрьмы, будет уже слишком стар, чтобы грабить людей на улицах, так что вряд ли это имеет большое значение.