|
Вскоре после того, как историю эту услышал Борис, ее узнала и вся Русь. И тогда Годунов понял, что настало время как-то опровергнуть ее. Но как убедить москвичей? Одних заверений, пусть даже и царских, тут мало. И в конце концов Борис вспомнил о царице Марии, матери убиенного отрока. Он велел привезти ее в Москву из монастыря и поведал ей о самозванце, претендовавшем на русский престол при поддержке польского короля. Облаченная в черные одежды и постриженная в монахини по воле тирана, царица стояла перед Борисом и бесстрастно слушала его. Когда он умолк, слабая тень улыбки скользнула по ее лицу, успевшему огрубеть за двенадцать лет, которые прошли с того дня, когда ее мальчик был зарезан едва ли не на глазах у матери. - Рассказ твой обстоятелен, - заметила Мария. - Возможно, и даже вероятно, что все это правда. - Правда! - рявкнул царь, восседавший на троне. - Что ты мелешь, баба? Ты сама видела мальчишку мертвым. - Видела и знаю, кто его убил. - Видела и признала в убиенном своего сына, коль скоро послала людей расправиться с теми, кто, по твоему мнению, заклал его. - Да, - отвечала царица. - Чего же ты теперь от меня хочешь? - Чего я хочу? - Вопрос изумил и обескуражил Бориса. Уж не тронулась ли она умом в монастырской келье? - Я хочу, чтобы ты дала свое свидетельство и разоблачила этого молодца как самозванца. Тебе-то народ поверит. - Ты думаешь? - В ее глазах малькнуло любопытство. - А как же? Или ты не мать Димитрия? И кому, как не матери, узнать собственного сына? - Ты запамятовал, что тогда ему было десять лет от роду. Совсем ребенок. А сейчас это взрослый двадцатитрехлетний человек. Могу ли я сказать что-либо наверняка? Царь грязно выругался. - Ты видела его мертвым! - И все же могла заблуждаться. Мне казалось, что я знаю твоих наймитов, убивших его. И тем не менее ты заставил меня поклясться под страхом смерти моих братьев, что я ошиблась. Возможно, я ошиблась даже еще больше, чем мы с тобой думали. Возможно, мой маленький Димитрий и вовсе не был предан закланию. Возможно, этот человек говорит правду. - Возможно... - Царь осекся и взглянул на нее недоверчиво, настороженно и пытливо. - Что ты хочешь этим сказать? - резко спросил он. Острые черты ее некогда милого, а теперь огрубевшего лица вновь тронула тусклая улыбка. - Я хочу сказать, что если бы вдруг сам Сатана вылез из преисподней и стал называть себя моим сыном, я должна была бы признать его тебе на погибель! Годы раздумий о выпавших на ее долю несправедливостях не прошли для царицы даром: боль и затаенная ненависть вырвались наружу. И ошеломленный царь испугался. Челюсть его отвисла, как у юродивого. Он смотрел на женщину вытаращенными, немигающими глазами. |
