Посол Румынии Ноти Константиниди провел лучшие свои годы в Италии и хотел бы закончить свои дни в Риме на виа Панама. Он рассказывал о римском лете, о звуках фонтана на пустынных площадях, о полуденном зное; за рассказом он возбуждался и в холодном ослепительном свете северной ночи рассматривал свою белую, как бы чужую восковую руку, лежащую на голубоватой атласной скатерти. За день до этого Константиниди вернулся из Микели, штаб-квартиры маршала Маннергейма, куда ездил, чтобы вручить маршалу очередную награду, пожалованную ему молодым королем Румынии Михаем. «С тех пор как мы виделись в последний раз, вы помолодели на двадцать лет, лето принесло вам молодость», – сказал ему Константиниди. «Лето? – ответил Маннергейм. – В Финляндии десять месяцев – зима, а остальные два – не лето».

На несколько минут беседа зашла о маршале Маннергейме, о противоречии между его «декадентскими» вкусами и его королевским видом, манерами, об огромном уважении, которым он пользовался в армии и в стране, о жертвах, выпавших на долю финского народа в ту первую страшную военную зиму. Графиня Маннергейм заметила, что холод в Финляндию приходит не с севера, а с востока.

– Хотя Лапландия находится ближе к полярному кругу, там теплее, чем на Волге, – добавила она.

– Вот новая сторона, – сказал де Фокса, – вечного восточного вопроса.

– Вы думаете, в Европе еще существует восточный вопрос? – спросил посол Турции. – Я придерживаюсь мнения Филиппа Гедаллы: для западного человека восточный вопрос сводится, пожалуй, к тому, чтобы понять, что думают турки о вопросе западном.

Де Фокса рассказал, как встретил утром посла США Артура Шонфельда, очень рассерженного на Филиппа Гедаллу за его последнюю книгу «Военные», вышедшую в Лондоне в годы войны; он обнаружил ее в книжной лавке Стокманна. В посвященной туркам главе английский писатель сказал, что варварские нашествия на Европу с древних времен всегда приходили с Востока по той простой причине, что до открытия Америки варвары не могли достичь Европы никаким иным путем.

– В Турцию, – сказал Ага Аксел, – варвары всегда приходили с Запада еще со времен Гомера.

– А во времена Гомера уже были турки? – спросила Колетт Константиниди.

– Некоторые турецкие ковры старше «Илиады» Гомера, – ответил Ага Аксел.

(Несколько дней назад мы пошли к Дину Кантемиру полюбоваться его коллекцией фарфора и восточных ковров, он жил в красивом доме в Бруннспаркене, напротив посольства Великобритании. В то время как Дину изображал в воздухе генеалогическое древо своего лучшего саксонского фарфора, а Бенгт фон Тёрне стоял под портретом одной из Линдтов, знаменитой своей красотой, и беседовал с Мирчей Бериндеем и Титу Михайлеску о живописи Галлен-Каллелы, посол Турции и посол Румынии, стоя на коленях посреди комнаты, обсуждали достоинства двух традиционных турецких ковров XVI века, которые Кантемир расстелил на полу. На одном были вытканы два ромба и два чередующихся прямоугольника розового, фиолетового и зеленого цветов, на втором – четыре прямоугольника розового, голубого и золотого оттенков, явно навеянные персидским искусством. Посол Турции восхвалял тончайшее, никогда прежде не виданное сочетание цветов первого ковра, а посол Румынии хвалил почти женскую мягкость тонов античной персидской миниатюры ковра второго. «Mais pas du tout, mon cher», – говорил Константиниди, повысив голос. «Je vous assure, sur ma parole d’honneur, que vous vous trompez», – нетерпеливо отвечал Ага Аксел. Оба стояли на коленях и, задрав руки, энергично жестикулировали, это было похоже на турецкую молитву.