– Она смертельно скучна, – заключила Агата, – ее злейший враг – скука. Она проводит целые ночи за игрой в кости, как негритянка из Гарлема. Она – этакая госпожа Бовари. Vous voyez ça d’ici ce que cela peut donner, une Emma Bovary qui serait, en plus, la fille de Mussolini.

– Elle pleure souvent. Elle passe des journées entières, enfermée dans sa chambre, à pleurer, – сказала Вероника.

– Elle rit tout le temps, – злорадно сказала Агата, – elle passe souvent le nuit à boire au milieu de sa jolie cour d’amants, d’escroсs et de mouchards.

– Ce serait bien pire, – сказал Дорнберг, – si elle buvait toute seule.

Он рассказал, как познакомился в Адрианополе с несчастным английским консулом, скучающим до смерти, который, не желая пить в одиночестве, садился вечерами перед зеркалом в своей пустой комнате и молча накачивал себя спиртным до тех пор, пока его отражение в зеркале не начинало смеяться. Тогда он вставал и шел спать.

– Через пять минут такого пития Эдда запустила бы стаканом в зеркало, – сказала Агата.

– Она серьезно больна грудью и знает, что долго не протянет, – сказала Вероника. – Ее экстравагантность, ее капризный и деспотический характер – все это от болезни. Иногда мне ее жалко.

– У итальянцев она не вызывает никакой жалости, – сказала Агата, – они ее ненавидят. Почему они должны ее жалеть?

– Итальянцы ненавидят всех тех, кому угодливо прислуживают, – презрительно сказала графиня фон В*.

– Ce n’est peut-être qu’une haine de domestiques mais ils la détestent, – сказала Агата.

– Каприоты не любят ее, – сказал Альфиери, – но уважают и прощают ей все ее выходки. Бедная графиня, говорят они, в чем она виновата? Ведь она – дочь умалишенного. На Капри народ странно понимает историю. После прошлогодней болезни я поехал поправить здоровье на Капри. Рыбаки из Пиккола-Марины – они считают меня немцем, поскольку я посол в Берлине, – увидав мою худобу и бледность, сказали: «Не принимайте все близко к сердцу, синьор, что с того, ежели Гитлер проиграет войну? Подумайте лучше о своем здоровье!»

– Ха-ха-ха! – рассмеялся Дорнберг. – Подумайте лучше о здоровье! Ce n’est pas une mauvaise politique.

– On dit qu’elle déteste son père, – сказала княгиня фон Т*.

– В сущности, я думаю, что она таки ненавидит своего отца, – сказала Вероника, – а вот отец ее обожает.

– А Галеаццо? – сказала баронесса фон Б*. – On dit qu’elle le méprise.

– Elle le méprise peut-être, mais elle l’aime beaucoup, – сказала Вероника.

– En tout cas, elle lui est très fidèle, – с иронией сказала княгиня фон Т*.

Все рассмеялись, а Альфиери, le plus beau des ambassadeurs et le plus chevaleresque des homes, сказал:

– Ah! Vous lui jetez donc la première pierre?

– Мне было восемнадцать, когда я бросила мой первый камень, – сказала княгиня фон Т*.

– Если бы Эдда получила хорошее образование, – сказала Агата, – она стала бы отменной нигилисткой.

– Не знаю, в чем состоит ее нигилизм, – сказал я, – но что-то дикое в ней наверняка есть. По крайней мере такого же мнения придерживается и Изабелла Колонна. Однажды вечером за обедом в одном видном римском доме зашел разговор о княгине Пьемонтской.