|
Вирджилио Лилли клялся и божился в обратном. Посол Сапуппо говорил: «Но дорогой Лилли, скажите, что делать немцам в Дании?» Лилли отвечал: «Зачем вам знать, что делать немцам в Дании? Вам важно знать, придут они в Данию или не придут». «Не придут», – говорил Сапуппо. «Придут», – говорил Лилли. «Но, дорогой Лилли, – говорил Сапуппо, – вы хотите знать больше, чем я?» Вирджилио Лилли жил в отеле «Британия». Каждое утро ровно в восемь старый седой камердинер с розовым, обрамленным длинными бакенбардами лицом, одетый в синюю с золотыми пуговицами ливрею, пунктуально входил в его спальню, держа поднос с чаем, ставил его на столик возле кровати и с поклоном говорил: «Voilà votre thé, comme d’habitude». Эта сцена повторялась двадцать дней каждое утро точно в восемь и заканчивалась одной и той же фразой: «Voilà votre thé, comme d’habitude». Однажды утром старый камердинер вошел, как обычно, ровно в восемь и с обычной интонацией в голосе с поклоном сказал: «Voilà votre thé, comme d’habitude les Allemands sont arivés». Вирджилио вскочил с постели и позвонил послу Сапуппо сообщить, что немцы ночью вошли в Копенгаген. История очень развеселила всех, а смеявшийся вместе со всеми Галеаццо, казалось, пришел в себя после недавнего конфуза. От Сапуппо разговор перешел к войне, и Марита сказала:
– Какая скука! Остальные запротестовали, потому что американских фильмов больше не показывали, во всем Риме не было ни капли виски, ни пачки американских или английских сигарет, а Патриция сказала, что на этой войне мужчинам остается делать только одно – воевать, если у них есть к этому желание и время. («Желание будет, – сказал Марчелло дель Драго, – а вот времени не хватит».) А женщинам остается ждать прибытия англичан и американцев с победными запасами «Кэмела», «Лаки Страйка» и «Голд Флейка». – A whale of a lot of Camel, – сказала Марита на жаргоне журнала «Нью-Йоркер». Все принялись говорить на странном английском Оксфорда и «Харперс Базара». Вдруг в открытое окно влетела муха, потом вторая, потом еще десять, еще двадцать, сто, тысяча, и за несколько секунд туча мух наводнила бар. Это был час мух. Каждый день в определенное для каждого сезона время жужжащие рои мух налетали на гольф-клуб Аквасанты. Игроки отмахивалсь клюшками, побросав сумки в траву, caddy отбивались от черных вихрей сверкающих насекомых, старые римские матроны – в девичестве Смит, Браун, Самуэль, напыщенные дамы в тюрбанах, перезрелые красотки поколения д’Аннунцио – все спасались бегством, отбиваясь руками и тростями с серебряным набалдашником. – Мухи! – крикнула Марита, вскочив на ноги. Все рассмеялись, а Марита сказала: – Это смешно, но я боюсь мух. – Марита права, – сказал Филиппо Анфузо, – мухи приносят беду. Взрыв смеха встретил слова Филиппо, а Жоржетт заметила, что Рим каждый год поражает какая-то напасть: то мыши, то пауки, то тараканы. – А с началом войны появились мухи, – сказала она. – Гольф в Аквасанте знаменит мухами, – сказал Бласко д’Айета. – В Монторфано и в Уголино все смеются над нами. – И нечего смеяться, – сказала Марита, – если война продлится еще немного, нас всех съедят мухи. – Мы заслужили такой конец, – сказал Галеаццо, вставая. Взяв под руку Сиприен, он направился к двери, и все последовали за ним. Проходя мимо, он взглянул на меня, похоже, вспоминая что-то, оставил руку Сиприен, положил свою мне на плечо и, продолжая идти рядом со мной, повел меня, почти подталкивая. |
