– Да, я католик, – сказал Франк, – и добрый католик. А вы считаете, этого достаточно? Мои сотрудники тоже католики. Все выходцы из старой Австрии. Вы думаете, достаточно быть католиком, чтобы править поляками? Вы просто не имеете представления, насколько тяжело править католиками.

– Мне никогда не доводилось править католиками, – сказал я, улыбаясь.

– Ну, так смотрите в оба! Тем паче, – сказал Франк, склонившись над столом и понизив таинственно голос, – тем паче что в Польше на каждом шагу приходится считаться с Ватиканом. За спиной каждого поляка знаете кто стоит?

– Польский ксендз, – ответил я.

– Нет, – сказал Франк, – за каждым поляком – Папа. Святейший отец собственной персоной.

– Должно быть, не очень это весело, – заметил я.

– Как правда и то, что за мной стоит Гитлер. Но это разные вещи.

– Конечно, еще бы, – сказал я.

– А за каждым итальянцем тоже стоит Папа? – спросил меня Франк.

– Итальянцы, – ответил я, – никого не желают иметь за своей спиной.

– Ach so! – воскликнул Франк и рассмеялся. – Ach so!

– Sie sind ein enfant terrible! – ласково произнесла немецкая королева Польши.

– Иногда я задаюсь вопросом, – вступил опять Франк, – как удается Муссолини жить в согласии с Папой?

– Между Папой и Муссолини, – сказал я, – вначале тоже были серьезные разногласия. Оба живут в одном городе, оба претендуют на непогрешимость: трения были неизбежны. Но потом они пришли к соглашению, и сейчас дела идут ко всеобщему удовольствию. Когда рождается итальянец, Муссолини берет его под свою опеку: вначале отправляет его в детский сад, потом в школу, позже обучает ремеслу, соответственно, записывает его в фашистскую партию и до двадцатилетнего возраста определяет на работу. В двадцать лет призывает под ружье, два года держит в казарме, потом увольняет из армии, опять отправляет на работу, по достижении совершеннолетия дает ему жену: если родятся дети, повторяет с сыновьями тот же, что проделал с отцом. Когда отец стареет, не может работать и становится ни к чему не пригодным, дуче отправляет его домой, дает пенсию и ждет его смерти. Наконец, когда он умирает, Муссолини передает его Папе, чтобы тот делал с ним все, что ему заблагорассудится. Немецкий король Польши всплеснул руками, покраснел, побагровел, задыхаясь от смеха, все сотрапезники тоже всплеснули руками и воскликнули: «Ach wunderbar! Wunderbar!» Тогда Франк, отхлебнув большой глоток вина, сказал еще дрожащим от волнения голосом:

– Ох, эти итальянцы! Какой политический гений! Какое чувство справедливости! Жаль, – добавил он, вытирая пот, – что не все немцы католики. Вопрос религии в Германии значительно упростился бы: после смерти мы отдавали бы католиков Папе. Но как быть с протестантами, кому их отдавать?

– Это та проблема, – сказал я, – которую Гитлер должен бы решить уже давно.

– Вы знакомы с Гитлером лично? – спросил Франк.

– Нет, никогда не имел такой чести, – ответил я. – Я видел его только однажды, в Берлине на похоронах Тодта. Я был в толпе на тротуаре.

– И какое впечатление он на вас произвел? – спросил Франк, ожидая ответа с явным любопытством.

– Мне показалось, что он не знал, кому передать прах Тодта.

Новый взрыв смеха заглушил мои слова.