А Буратина, будто и не заметив моей обиды, продолжает жужжать над ухом назойливым комаром.

– Я же всё чётко рассчитал, брат! Пятьдесят лимонов не ахти какие деньги. Пять лимонов уйдёт на адвокатов и грин карту, ещё лимон, на решение вопроса с визой, тридцать лямов нужно иметь на счету (ну не с голой же жопой туда ехать), четыре на первоначальное обустройство, ну и десять на первые полгода жизни. Мне ж ведь работу тяжело будет найти.

Я продолжаю набивать рот закуской, стараясь не вникать в этот бред.

– А давай со мной, Слава! Ну чё тебя здесь держит? – Медвежья лапа шлёпает меня по спине, заставив замереть с набитым ртом.

Я поднимаю от тарелки голову и выпучиваю на него глаза.

– Шаглашен…только добавь к швоим ращётам ещё пятьдещят лимонов. – Мои щёки раздулись, веточка кинзы торчит изо рта, по подбородку стекает масло.

– Тебе может и пятнадцати хватит! – пожимает плечами Буратина. Ты же у нас неприхотливый, да и работу тебе там проще будет найти.

Несколькими огромными глотками я отправляю в пищевод всё имеющееся во рту содержимое, будто удав, проглотивший кролика.

– Так и быть…давай пятнадцать – Я простираю ладонь к Буратине.

– Слава, ну откуда! У тебя, кстати, проще ситуация, ты же можешь хату продать, машину (хотя я с твоей чушлайки много не выручишь), кредитов можешь набрать, тебе же дадут…

– Так у тебя нет даже пятнадцати лямов? – презрительно морщусь я. – О чём тогда с тобой разговаривать…

– Слава…я же…

– Слушай, Серёга, ты зачем нас сюда позвал?

– Ну у я…

– Вот именно: пить водку и петь песни. Так что извини я пошёл.

– Куда?

– Петь!

Я вскакиваю с дивана, боднув животом стол, так что бутылки и кальян дают опасный крен и агрессивным маршем направляюсь к подиуму. Бездарные певцы как раз заканчивают куплет «Белого лебедя», и набрают в лёгкие побольше воздуха, чтобы начать горланить припев.

«А а бе е е лы ый ле е е…»

Я выдираю микрофон из руки Уксуса, как раз в тот момент, когда он подбирается к самой высокой ноте. Завывание плавно сходит на нет, перерастает в секундную паузу, после которой этот же хор воет на минорный лад.

« Э эй, братан, а чё началось то?»

– Пацаны ны ны ны…отдохните ните ните ните…– Гаркаю я в микрофон, который расщепляет мою фразу на долгое горное эхо. – Поночка, побереги свзки вязки вязки, они тебе ещё пригодятся. А ты Уксус сус сус сус, лучше вспомни обещание, которое дал Баяну.

При этих словах зрительный зал взрывается. Громко хохочет Буратина, периливно журчит маслянистый смех Светки, и даже хмурый лик Геракла, расползается по швам от широкой улыбки. Все присутствующие в этом зале тут же вспоминают живописную сцену, произошедшую на нашем самом последнем уроке музыки.

***

– Ну Ви иктор Степа аныч, ну пожа алуйста! Ну поставьте хотя бы тройку! – Клянчит маленький Игорёк, держа перед собой раскрытый дневник, как попрошайка держит шляпу.

В самом деле, схватить двойку по «Музыке» было нонсенсом, даже в то время, даже для таких остолопов, как мы. Но Уксусу это почти удалось. Сейчас, при выставлении оценок за четверть, он страдал не из за того, что прогуливал уроки, мы все это делали. Убелённый сединами педагог прозванный Баяном, намеревался поставить ему рекордно низкий бал, за то, что он изуродовал его любимое творение.

Виктор Степаныч, будучи человеком интеллигентным, консервативным и пожилым, пытался привить нам вкус к настоящей музыке. Он частенько заводил патефон (да да, в его классе был старинный патефон), алмазная иголка которого пробуждала голоса Вертинского, Шаляпина, Улановой и прочих мэтров эстрады.