|
В этот самый час Аристид у себя дома взволнованно расхаживал по комнате. Статья Вюйе удивила его; поведение отца совсем ошеломило. Он только что видел его в окне мэрии; отец был в белом галстуке, в черном сюртуке, и его невозмутимое спокойствие перед лицом надвигающейся опасности окончательно сбило с толку беднягу Аристида. Но ведь повстанцы возвращаются после победы – об этом говорит весь город. Аристида охватило сомнение: все это смахивает на какой то зловещий фарс! Не решаясь пойти к родителям, он отправил к ним жену. Вернувшись, Анжела сказала ему своим тягучим голоском: – Мамаша тебя ждет. Она вовсе не сердится, но мне кажется, что она насмехается над тобой. Она мне несколько раз повторила, что ты можешь опять спрятать повязку в карман. Аристида это глубоко уязвило. Однако он тотчас же помчался на улицу Банн, готовый проявить смирение и покорность. Мать встретила его презрительным смехом: – Бедный мальчик, – сказала она, – ты остался в дураках! – Всему виной эта окаянная дыра, Плассан! – воскликнул с досадой Аристид. – Честное слово, я здесь совсем отупел. Никаких новостей, и все кругом дрожат. А все потому, что заперлись в этих проклятых стенах… Ах, почему я тогда не уехал с Эженом в Париж! Потом, видя, что Фелисите продолжает смеяться, он с горечью добавил: – Вы плохо ко мне относитесь, мама… А мне ведь кое что известно. Брат извещал вас обо всех политических событиях, а вы хоть бы раз подали мне добрый совет! – Так ты знаешь об этом? Да? – сказала Фелисите, сразу становясь серьезной и насторожившись. – Ну что же, значит, ты не так глуп, как я полагала. Может быть, ты вскрываешь письма, как один наш знакомый? – Нет, я подслушиваю у дверей, – отвечал Аристид с великолепным апломбом. Такая откровенность понравилась старухе. Она улыбнулась и спросила уже более мягко: – Так в чем же дело, дурачок? Почему же ты не примкнул к нам раньше? – Видите ли, – смущенно протянул молодой человек, – я не очень то верил в вас… Вы принимаете у себя таких болванов, как мой тесть, как Грану и иные прочие. И потом мне не хотелось рисковать… Он замолчал. Казалось, он колебался. Потом продолжал взволнованно: – Но сейчас то по крайней мере вы твердо уверены в успехе переворота? – Я? – воскликнула Фелисите, которую оскорбляли сомнения сына. – Нет, я решительно ни в чем не уверена. – Но ведь вы же велели мне снять повязку? – Да, потому что все смеются над тобой. Аристид застыл на месте, тупо уставившись в стену, словно изучая разводы оранжевых обоев. Нерешительность сына вывела, наконец, Фелисите из терпения. – Знаешь что? – сказала она. – Я возвращаюсь к прежнему своему мнению: ты не умен. А еще хочешь, чтобы тебе читали письма Эжена! Да ведь ты со своими вечными сомнениями испортил бы нам все дело. Ты все колеблешься… – Это я то колеблюсь? – перебил он, взглянув на мать ясным, холодным взглядом. – Вы плохо меня знаете. Я готов поджечь город, чтобы погреть себе руки! Но поймите, – я боюсь встать на ложный путь! Мне осточертело есть черствый хлеб, я решил провести фортуну. Я намерен играть только наверняка. Он сказал это с таким пылом, что мать узнала голос собственной крови в этой отчаянной жажде успеха. – Отец держится героем, – прошептала она. – Да, я видел его, – усмехнулся Аристид. – У него весьма внушительный вид. Прямо Леонид при Фермопилах… Это ты, мама, вдохновила его? И, сделав решительный жест, он весело крикнул: – Решено! Я – бонапартист! Папа не такой человек, чтобы зря идти на смерть. – Ты прав, – отвечала она. – Сейчас я ничего не могу тебе сказать, но завтра ты увидишь сам. |
