Он не ошибался. Через три дня Ровена совершенно ясно поняла это. Секретарша, обслуживавшая кроме нее еще четверых, снова втащила огромный мешок с записями, и Ровена тоскливо уставилась на него. Сначала, желая быть абсолютно честной, она слушала каждую пленку до половины, потом обнаружила — вместо одного мешка уже скопилось два, потом три, и ей ни в жизнь не справиться с такой горой работы. Теперь она крутила только одну песню. В конце концов коллега, Джек Рич, пожалел Ровену.

— Слушай, детка, — сказал он, сдвинув ее наушники. — Тридцать секунд, попятно? Тридцать секунд. Тебе придется прослушать сотни молокососов, а еще бумажки, а еще группы, действительно стоящие, которые играют на танцульках. Девяносто процентов из того, что в этих мешках, давно распалось, этих групп нет.

Он схватил пленку, которую она слушала, и поднес к ее глазам:

— Посмотри на дату. Сентябрь. Пять месяцев назад. Вот сколько времени пленки шли к нам.

— Тридцать секунд? — повторила Ровена.

— Тридцать секунд, — убежденно повторил Джек. — И то много.

Он не шутил. Ровена потихоньку утрачивала иллюзии. Она ведь и понятия не имела, сколько существует дрянной музыки, через которую надо продраться, чтобы найти действительно стоящую группу. Стоящую в буквальном смысле, такую, что имеет смысл вкладывать в нее деньги. Дни напролет она слушала кассету за кассетой со всякой чепухой, народ слал записи даже под аккомпанемент караоке. Вечерами Ровена до ломоты в спине бродила по окрестностям, слушая безголосых певцов и смешные рок-ансамбли, она изучила абсолютно все маленькие клубы в сырых подвалах — от Оксфорда до Труро. И поскольку она была самым новым «искателем талантов», ее никогда не подпускали ближе десяти шагов туда, где действительно мог возникнуть хоть какой-то шанс.

Отношения на работе складывались трудно. Джек Рич относился к ней по-доброму, но, как менеджер отдела, всегда был слишком занят. Секретарши дали ясно понять: им интереснее флиртовать с ребятами, чем печатать ей что-то. А Мэтью Стивенсон заходил раз в неделю, Ровене он напоминал огромную птицу — стервятника, кружащего над ней и горящего желанием ограбить.

— Ну, нашла что-нибудь? — самодовольно улыбаясь, спрашивал он, и она всякий раз отвечала:

— Нет, пока нет.

Боже мой, но как ей хотелось найти! Ну просто сердце разрывалось от желания! Она поклонница рок-музыки, сотрудник большой фирмы. Она ищет таланты. Ее умоляют, просят, хотят произвести впечатление. За месяц она просмотрела и прослушала сотни групп, все они буквально выли от желания понравиться ей.

Но ничего. Ничего не получалось. Ей нечего ответить Мэтью: все, что она слушала, — ужасно.

Ровена чувствовала, как попадает в изоляцию, на нее наваливается депрессия. А может, наплевать на все и пойти работать юристом? Может, в Британии вообще перевелись таланты?

И тут она наткнулась на «Атомик масс».

7

Топаз чувствовала себя совершенно несчастной. Все обернулось совсем не так, как она предполагала, в миллионный раз повторяла она себе, промерзнув до мозга костей, съежившись возле уличной жаровни. Нигде на Божьем свете не бывает так холодно, как зимой в Нью-Йорке. Топаз Росси ощутила это на собственной шкуре.

Она пристально вглядывалась в бесконечный поток машин, ползущий по серой слякоти, на мраморный небоскреб на 5-и авеню, из которого никак не выходил Дэвид Левин. Настойчивость, говорила себе Топаз. Настойчивость — это девяносто процентов успеха репортера. Правда, она могла бы сейчас нырнуть в «Рокфеллер-Плаза» и перехватить горячего шоколада с виски и бутерброд, но если поддаться такому соблазну — а только Богу известно, как бы ей хотелось, — то сто процентов против одного: именно в этот момент появится Левин и она потеряет возможность взять интервью у самого популярного на планете киноактера.