– Стой! – гневно вскрикивает Аменхотеп, теряя наконец самообладание. – Что это – ты мне смеешь угрожать?!

Хеви останавливается.

– Нет, господин, я предупреждаю! – говорит он и уходит.

Аменхотеп с минуту стоит неподвижно, пораженный смелостью художника, потом начинает быстро ходить большими шагами взад и вперед по комнате. Его брови сдвинуты, руки заложены за спину; белое широкое одеяние обвивается вокруг ног при резких поворотах.

«Мальчишка несомненно невиновен, иначе Хеви не стал бы так себя держать. Не дотронется до кисти! И ведь действительно не дотронется, хоть убей его! А работа будет стоять, росписи гробниц самого фараона, потом царицы и старшей царевны – эти росписи никому нельзя доверить. А они должны быть готовы к приезду фараона. И что это он еще говорил о каком-то письме везиру Севера насчет Панеба? И еще о маджае, которому известны проделки Панеба и даже самого Пауро? Необходимо немедленно выяснить, кто писал это письмо везиру и где этот маджай? И как он мог забыть про этого негодяя Панеба, ведь обещал же он тогда разобраться во всем, художник прав – действительно обещал! А те ремесленники, которых он в прошлом году освободил по просьбе Хеви, ведь они таки оказались невиновными. Что, если и теперь Хеви прав? Неужели уступить и освободить мальчишку? Нет, он не уступит, надо придумать что-то другое…»

В это мгновение в дверях показывается писец.

– Что тебе? – раздраженно спрашивает Аменхотеп.

– К тебе идет начальник Города, господин, – докладывает писец с поклоном.

– Пасер?

– Да, господин.

– Хорошо, я жду его, пусть войдет!

Писец бесшумно исчезает.

«Этот еще зачем пришел?» – думает Аменхотеп.

Пасер входит быстрыми шагами. Это высокий плотный мужчина, энергичный и крепкий, с порывистыми движениями и суровым выражением небольших черных глаз. Верховный жрец и градоначальник столицы обмениваются обычными приветствиями, и Аменхотеп предлагает гостю кресло. Оба садятся.

Аменхотеп ждет, чтобы Пасер первым начал разговор. Жрец не расположен вести праздную беседу и предпочел бы сразу узнать, что привело к нему этого неожиданного посетителя. Пасер понимает это, да он и сам стремится поскорее кончить переговоры и поэтому говорит:

– Я пришел сообщить тебе следующее: теперь я могу доказать, что решение суда по моей жалобе на действия Пауро было неправильным, как я, впрочем, тогда же тебе и сказал. Но в тот день у меня еще не было достаточных доказательств. Теперь наконец они у меня в руках.

– Именно? Какие же это доказательства? – медленно произносит Аменхотеп.

– Еще в день суда над медником, после того как решение уже было вынесено, ко мне пришли два писца царского кладбища и рассказали о том, что гробницы действительно были ограблены. Я записал их показания, но решил подождать, пока у меня не будет какого-нибудь неопровержимого доказательства, и только тогда потребовать пересмотра дела.

А вот на днях ночью ко мне явился маджай из стражи Пауро и предъявил мне его письмо к начальнику тюрьмы Святилища, в котором Пауро пишет, что так как этот маджай слышал что-то лишнее, то он приказывает его утопить. Письмо написано рукой Пауро и было запечатано его печатью.

– А что слышал этот маджай?

– Разговор Пауро с Панебом, из которого совершенно ясно, что Панеб причастен к грабежам царских гробниц, что Пауро это знает, но все обычно сваливается на мелких грабителей, либо просто на невиновных, причем заодно избавляются от нежелательных людей. Могу передать тебе все подробно.

И Пасер рассказывает то, что ему стало известно от Монту. Аменхотеп молча выслушивает все – и о чем говорили Пауро с Панебом, и о том, что медник Пахар содержался не в тюрьме, а в доме Пауро, и о попытке маджая Караи уговорить Монту подстроить ложное обвинение Паири, и перечень преступлений Панеба, и подозрения, которые вызывает у Пасера поведение не только Пауро, но и везира.