В комнате с каждым мгновением становилось все светлее, а лицо Зигмунта — все темнее, все мрачнее.

— Я все знаю! — торопилась Юлия. — Аскеназа мне все открыл: что он всецело в вашей власти, что если прогневит вас — он пропал! А я бежала потому, что пуще смерти не хотела видеться с вами, так же, как и Ванда. Мы обе спасали от вас: я — свою душу, она — свою жизнь!

— Пуще смерти… — глухо повторил Зигмунт, и Юлии показалось, что он не услышал из ее безумной речи ничего, кроме слов: «Пуще смерти не хотела видеться с вами».

Он стоял перед нею с холодным лицом, хотя сердце его — она знала, чувствовала это всем своим сердцем! — горело яростью.

— Коли так… вы меня в подлецах все время числили… — Зигмунт говорил задыхаясь. — Коли так, нам и говорить не о чем!

Он резко зашагал к двери, а Юлия тупо глядела ему вслед.

— Наш брак недействителен! — жалобно вскрикнула она в прямую, удаляющуюся спину.

— Не обольщайтесь! — ответила спина. — Я был крещен в двух церквах: православной и католической. Вот и с Вандою… — Зигмунт подавился, выговорив это имя, — я вполне мог венчаться в костеле, а с вами — по православному обряду. К тому же только вам известно мое настоящее имя. Но уж никак не Ванде… — Опять этот клекот в горле. — Она и не подозревает о нем… И о том, на что я способен!

Тут Зигмунт наконец обернулся:

— Я сейчас еду в свой полк. А вы, сударыня, извольте проследовать в Клешев, где теперь наша ставка и где я снял для вас дом. Прощайте.

Он вышел. Прозвучали за окном отрывистые голоса, потом застучали копыта… Осторожно приотворилась дверь, просунулось робкое голубоглазое лицо, взглянуло на Юлию:

— Чего изволите приказать, барыня?

Юлия не знала. Да и знай — не могла бы говорить. Она чувствовала себя так, будто для забавы решила попробовать, каково это: сунуть голову в петлю, — и попробовала, да невзначай сшибла табурет…

24

МОЗЕЛЬСКОЕ БЛАГОРОДНОЕ ВИНО

Первое, что сделала Юлия, обосновавшись в Клешеве, это уволила кухарку — пригожую молодичку, исполняющую и обязанности горничной. Антоша на приказ барыни вытаращил глаза: «А барину Ката была по нраву!», но Юлия не удостоила его ответом и не стала уточнять, что он имеет в виду. Наверное, такая румяная, пышная бабенка, чем-то схожая с приснопамятной Аннусей, и впрямь пришлась по нраву Зигмунту! Потому и была уволена. Впрочем, может быть, речь шла только о том, что Ката прекрасно стряпает. Но Юлия не хотела разбираться, хотя создала себе множество неудобств: непросто было найти замену в этом польском местечке, взбудораженном войной и неизбежным поражением мятежников! Она испытывала странное, мстительное удовольствие, поступив хоть в этом вопреки Зигмунту, но, покушавши два дня Антошиной стряпни, велела все же приискать новую кухарку: мало, что сердце от ревности и тоски дочерна выгорело, так еще и есть подгорелое да сырое?!

Стряпка, пришедшая внаем, сперва даже напугала Юлию своим безобразием: пожилая девушка, высокая, худощавая, нескладная, угрюмая, она носила черный платок, закрывающий пол-лица, но все же не скрывавший замусоленной повязки на глазу: еще в детстве, по ее словам, пьяный отец ударил в глаз так, что он вытек. Впрочем, это Юлии поведал Антоша, а перед ней Баська (так звали новую кухарку) стояла столб столбом, ежели столбы умеют так сильно потуплять голову, мять в руках край платка и мычать нечто невразумительное.