Вот уже и сейчас — верно, крепко обижен был ею Зигмунт, если ни разу ни единого письма не прислал. Хотя Антоша каким-то образом всегда знал, где он и что с ним. Знал, например, что супруг Юлии со своими отрядами лихо в сражениях отличался, и где ни встречался с неприятелем, везде его колотил, тем более — в победоносном деле под Остроленкою, и был удостоен особенной признательности командующего. Заодно Юлия узнала, что граф Дибич-Забалканский вполне восстановил этой победою свою подорванную прежними нерешительными действиями репутацию и теперь, после некоторой рекогносцировки и отдыха в Пултуске и Клешеве, намеревался продолжать боевые действия по всему фронту, оттесняя мятежников к западным границам.

Юлии неловко было выспрашивать денщика — приходилось довольствоваться тем, что он сам расскажет, и чуткий Антоша, верно, сам стыдился, что вести столь скупы. А потому он с особенным, счастливым выражением лица как-то раз примчался к Юлии и сообщил, что от барина получена посылка.

— А письмо? — не сдержавшись, спросила Юлия.

Антоша покачал головой, жалобно глядя на барыню, и эта жалость все понимающего слуги сразила ее. Она-то может сколько угодно лелеять в своей душе готовность к смирению и примирению, но что же молчит Зигмунт? Зачем он женился, в конце концов, — чтобы всегда пребывать во взаимной неприязни?! Но тут же Юлия себя одернула: чего задираться? Прислал же гостинец… Но, раскрыв корзину, она была изумлена странностью сего гостинца. Там оказалось платье — необыкновенной красоты и прелести муаровое платье с атласными ленточками и бантами, сшитое словно бы на Юлию. Во всяком случае, так ей показалось на глазок, ибо эту красоту надевать на себя решительно не хотелось: платье оказалось черным, а если и был цвет, который ей решительно, просто-таки яростно не шел, так это черный. Она его и не носила никогда — разве что по случаю чьего-нибудь траура, из приличия. По счастью, в их семье пока не было повода к ношению черного, ибо даже Елизавета с Алексеем завещали траура по себе не надевать. Но это ладно! В конце концов, к платью можно было пришить какой-нибудь беленький воротничок, чем-то оживить его — ведь это было и взаправду красивое, нарядное, даже роскошное платье, не то что простенький наряд Юлии, сшитый местной портнихою из чудом раздобытого синего тарлатана! В таком платье можно было ощутить себя настоящей дамой… Но оно не было новым — оно было с чужого плеча, да настолько явно… Где его взял Зигмунт? Купил у кого-то? Нашел в брошенном доме? И то, и другое вызвало у Юлии дрожь отвращения. Лучше бы он прислал ей денег: тогда она что-нибудь придумала бы, ведь в Пултуске были лавки, можно бы что-то отыскать. Но прислать ей чужие обноски, словно она всего лишь побродяжка, которой за ее тело можно заплатить красивой тряпкой и стаканом вина… Вернее, бочонком вина, потому что второй частью посылки был изрядный бочонок. Доставивший корзину посыльный (Юлия его не видела, а Антоша со слов кухарки передал, что приезжал какой-то жмудин ) уверял, что это — очень хорошее вино, мозельское, и барин прислал его для увеселения барыни.