— Это всего лишь выражение высших, общих интересов нации или этноса, ее нельзя сочинить, сконструировать в кабинетах ученых или писателей, а потом издать в виде указа президента. Она живет в глубинах народного духа, и только народ является ее носителем. Что же касается опасений по поводу пропаганды нацизма, то речь идет об идее как понятии в первую очередь духовном, мировоззренческом, а не чисто этническом. Русская идея, как она сформулирована у Пушкина, Достоевского, Соловьева, Федорова, никогда не противопоставляла русских другим народам России, а, наоборот, подчеркивала их объединительную миссию. Значимость русской идеи заключается в извечной мечте россиян о справедливом обществе, о братском единстве всех народов, населяющих страну, в традиционном миролюбии русских, живущих концепцией единения. Другое дело, что эту идею исказили…

— Кто? — остро посмотрел на собеседницу Ираклий.

Мария заглянула в его глаза, слегка улыбнулась.

— Те, кто борется с Богом… и народом-богоносцем, провозгласившим устами лучших своих сынов приоритет духовных ценностей над материальными.

— Вы говорите, как философ, как лектор перед неграмотной аудиторией.

— Вы считаете себя грамотным?

Ираклий озадаченно почесал горбинку носа.

— В общем-то, в какой-то степени… но такое слышу впервые, тем более от…

— Женщины?

— Красивой женщины, добавьте, ибо до сих пор я был убежден, что ум и красота — несочетаемые понятия.

— Спасибо, Ираклий Кириллович. — В глазах Марии на миг зажегся насмешливый огонек. — Вы мне льстите.

— Нисколько. Хотя чувствуется, что вы знаете больше, чем говорите. Или я просто не должен знать больше?

— Не должен — не то слово, вы просто не готовы к восприятию массива эзотерической информации, несмотря на весь ваш богатый жизненный опыт. Не спешите, путь предстоит долгий и трудный.

— Как вас по батюшке?

— Зовите просто Марией.

— Машей можно?

— Машей меня называет лишь один человек…

— Крутов? — догадался Ираклий, слегка уязвленный известием.

Мария не ответила, допивая чай, закинула руки за голову, потянулась, так что под кофточкой рельефно обозначилась высокая грудь.

— Будем отдыхать, Ираклий Кириллович? Какие у вас планы?

Ираклий с трудом отвел взгляд от ее груди.

— Вы же сами говорите, что нас сзывает Крутов. Полечу в Москву… если не перекроют все аэропорты Алтая.

— Перекроют, но нам это не помеха. Хотя лучше, конечно, выехать за пределы края и улететь в столицу из другой области.

— Дороги тоже перекроют.

— Это я беру на себя, вы уже могли убедиться в моих возможностях. Итак?

— Завтра прокачусь в Бийск, предупрежу приятеля…

— Майора Корнеева? Я сама съезжу, вам там лучше не показываться. Напишете записку.

— Слушаю и повинуюсь! — поклонился Ираклий, сложив ладони перед грудью. — Тогда давайте укладываться спать. Только придется спать в одной комнате, спален в хате нет, как видите. Ляжете на кровати, а я постелю себе на полу, у порога, буду охранять ваш покой. — Он заколебался, решая, спрашивать то, что давно вертится на языке, или нет, и Мария помогла ему:

— Не стесняйтесь, полковник, если что непонятно.

— Только один вопрос: какой смысл вы вкладываете в слово «Сатана»? Я слышу его не впервые, причем в разных словосочетаниях типа «печать Сатаны», и меня это волнует.

— От кого вы узнали о «печати»?

— От Корнеева, а он — от своих новых коллег, на которых согласился работать.