— За книгу одному писателю «игнобелевку», значит, дали, как же его звали, дай бог памяти… Майк… Майкл Дросман… или Дроснин… да шут с ним! В общем, он Библию перелопатил, нашел в ней кучу предсказаний и написал роман. По медицине премию разделили два пролаза-медика, и знаешь, за что им ее дали? За то, что они сделали «открытие», будто тихая музыка в лифте способствует, значит, выработке в организме муноглобина.

— Иммуноглобулина?

— Во-во, точно, глобина, значит, который препятствует простуде. — Иван Поликарпович зашелся мелким смехом. — Представляешь, прокатился в лифте и выздоровел! Вот чем люди занимаются у вас в городах-то. Ну, совсем крыша поехала!

Крутов меланхолично кивнул, соглашаясь. Дядя одним глазом, хитренько, посмотрел на него и вдруг забеспокоился.

— Что-то выглядишь ты хреново, племяш. Аль случилось что? Не заболел ли? Бледный ты какой-то, руки в синяках, на скуле царапина… аль подрался с кем?

— Подрался, — наметил улыбку Крутов, раздумывая, сообщать ли дяде о ранении Осипа, потом все же решил рассказать, слегка приуменьшив размеры драмы.

Иван Поликарпович выслушал весть с изумлением и недоверием, хмель его как рукой сняло. Он даже переспросил, правда ли это, так был поражен новостью, а затем только хлопал руками себя по коленям, приговаривая: ах, варнаки, ах, поганцы! — и взгляд его, взгляд человека, всю жизнь дарившего людям добро, говорил о том, как глубоко он подавлен и растерян.

Ефросинья Павловна была потрясена не меньше мужа, однако по натуре умела сдерживаться и лишь вздыхала, промокая слезящиеся глаза. Она было тут же засобиралась в Фошню, чтобы навестить родственников, и Егор с трудом уговорил стариков не спешить.

— Я достану транспорт, — обнял он обоих, — и отвезу вас в больницу. Не переживайте. Осип уже вовсю травит анекдоты, да и баба Аксинья поправляется, так что скоро выйдут. А бандюг тех уже нашли добрые люди и воздали им по заслугам. Дядь Вань, у меня к тебе просьбочка небольшая имеется. Вишь, в каком обмундировании приходится щеголять? Стыдно на глаза людям показываться.

— Да и я тоже обратил внимание, — слегка ожил Иван Поликарпович, — неужто, думаю, ограбил кто? С тобой-то все в порядке? Надолго приехал?

— Скорее всего надолго. Отпуск взял. — Крутов не стал разочаровывать старика рассказом о своем содержании под стражей. — Дядь Вань, мой кэш временно отощал, одолжи деньжат. Пойду куплю что-нибудь поприличней.

— Фруз, неси шушпан.

Ефросинья Павловна принесла старинный кафтан с длинными карманами, в которых Иван Поликарпович хранил наличность.

— Сколько тебе надо?

— Рублей пятьсот, думаю, хватит. Я отдам через пару дней.

— Не требеси, бери и не думай о долгах. На жизнь нам со старухой хватает — и ладно. Подожди-ка, я тебя сейчас ерофеичем напою.

Старик, припадая на больную ногу, скрылся в сенях, загремел дверцей погреба и вскоре вернулся с трехлитровой бутылью темно-зеленого стекла, вытащил пробку, понюхал, зажмурился.

— Эх, хороша, ядрена корень! Всю хворь вытянет.

— Что это? — с настороженностью спросил Крутов, зная пристрастие дяди ко всякого рода наливкам и настойкам.

— Это — ерофеич, — веско поднял палец Иван Поликарпович, — настой на травах. Он тебя прогреет и силу даст.

— Может, не надо?

— Не боись, племяш, я плохого не посоветую, а этот настой еще моя бабка Маша делала, траву тирлич собирала. — Иван Поликарпович на треть наполнил рюмку густой зеленой жидкостью, пахнущей камфарой, смолой и травой, протянул Егору.