Убийца не ожидал встретить столь отчаянного сопротивления и постепенно сдавал сам — шумное дыхание его становилось все короче. Раза два Такибае удавалось сбросить со своего горла руки в резиновых перчатках, — леденящий душу вопль оглашал спальню, напрочь лишая меня способности соображать. Тело мое била лихорадка, челюсти сжались до боли…

Наконец, я услыхал глухие удары — убийца решил действовать по‑иному. Каждую секунду я ожидал, что все окончится, но борьба почему‑то продолжалась.

Неожиданно Такибае вскочил на ноги. Мелькнуло разорванное страхом лицо. Рубашка в черных пятнах — я догадался, что это кровь…

Неведомая сила вытолкнула меня из убежища. Руки, скользнув по каминной решетке, нащупали металлический прут. Это был совок, каким в давние времена хозяева замка набирали угли, — для утюга, для медной постельной грелки…

Я боялся, очень боялся. Хорошо помню, что боялся, но не помню, как очутился возле борющихся. Убийца снова сидел верхом на своей жертве — Такибае уже беспомощно дрыгал ногами…

Я стукнул убийцу совком по голове, не ощутив силы своего удара. Он слабо вскрикнул и отвалился от жертвы. Адмирал, икая, как отравленная кошка, пополз на четвереньках к окну.

Вспыхнул электрический свет. Перепачканный кровью, совершенно на себя не похожий, Такибае на коленях стоял возле торшера, с хрипами хватая воздух. Его тошнило. Он захлебывался и плевал тягучей слюной.

Ближе ко мне, на полу, лежал чернокожий.

— Кто это? — давясь, спросил Такибае. — Кто?

Я перевернул тело. Маска была сорвана. В пространство уставились выпученные глаза. Лицо было незнакомо.

— Нужно добить…

Я не мог и слышать об этом. Тогда Такибае, шатаясь, добрался до брошенного мною совка и принялся долбить череп уже мертвого человека…

Такибае был невменяем. Я в изнеможении лежал в кресле. Пахло чем‑то мерзким.

— Надо позвать людей!

Такибае обернулся, оскалив зубы, ничего не ответил и вновь поднял железный совок…

И тут в дверь вошла женщина в переднике. Она несла что‑то на подносе, покрытом салфеткой. Увидев лужи крови и Такибае с чугунным совком, женщина завизжала и бросила поднос.

Сразу же в спальню прибежали люди. Видимо, охранники.

— Что здесь произошло? — закричал один из них, грубо встряхивая меня за плечи.

— Покушение, — сказал я, зная, что подонку все хорошо известно. — Его превосходительство нужно искупать и переодеть. Через час ему выступать.

Охранник смотрел на меня с ненавистью.

— Разве он в состоянии выступать?

— Это необходимо, — сказал я, разумеется, безразличный к тому, сможет выступать Такибае или не сможет. — Вызовите медперсонал…

И устроившись поудобней в кресле, я крепко заснул. Спал я вовсе без сновидений, видимо, около часа. А потом сразу подхватился.

В спальне все так же горел свет. Кровать была аккуратно застлана, ковер, вероятно, заменили. Подле меня стояла Луийя. Она была в переднике, и я тотчас вспомнил, что именно она вошла в спальню и вызвала охрану. Я почувствовал, что меня будут сейчас хвалить, и я хотел этого. Об убитом я как‑то не думал.

— Хорошо, что вы пробудились, — сказала Луийя дружески.

«Во что мне все это обойдется? Такибае обречен. Лучше было, пожалуй, вообще не встревать. Раньше всех гибнет тот, кто больше всех суетится…»

— Молитесь богу, что Такибае остался жив. Иначе вас обвинили бы в убийстве. Все было рассчитано на это. Человек, возвратившийся из лагеря повстанцев, завербован, не так ли?

Она рассуждала вполне логично. «В таком случае, выходит, я спас себя… Спас ли?..»

— По радио уже передано сообщение, что коммунистические агенты покушались на Такибае.