Уже в сумерках к нам постучал капитан Грей.

— Мистер Фромм, мне велено проводить вас к хозяину!..

Мы вышли на палубу. Дул свежий ветер, яхта медленно скользила по черно‑зеленым волнам. На фоне лунного, светло‑серого неба темнели горные хребты.

М‑р Кордова в голубом спортивном трико, подчеркивавшем линии его крепкого, мускулистого тела, ходил по каюте, опустив голову и заложив руки за спину.

Каюта поражала роскошью. Стены обиты шелком с изображениями гейш, под потолком — хрустальная люстра в виде медузы. Был здесь и камин, украшенный мрамором и бронзой. По бокам от него теснились телефоны, компьютер, печатающие аппараты и экраны телевизоров.

Блеснули глаза, усы искривились двусмысленной улыбкой.

— Садитесь, мистер Фромм, — сказал Кордова и сам сел в глубокое кресло. — Коньяк, виски, сухой мартини?

Я отрицательно покачал головой.

— Я и сам обхожусь без этой дряни, — согласился Кордова, — но бывает, что и надираюсь, как в молодости. Молите бога, чтоб я не сболтнул сегодня чего‑нибудь лишнего. Лишнее — всегда мусор. И кто‑то платит за каждую нашу слабость.

— Не люблю слушать чужие секреты, — сказал я, желая пробудить к себе симпатию. Меня тяготил разговор, где я пасовал чужие мячи.

— Это хорошо, — кивнул Кордова. — Секреты и преступления отягощают жизнь. А жизнь и без того утомительная штука.

— Вне надежды она вообще невыносима. Наверно, оттого мы готовы уступить все, кроме надежды.

— Надежда — это перспектива. А если перспективы нет? Если не хочется больше никаких перспектив?

— Вы просто устали, — я боялся, что неосторожным словом вызову раздражение миллионера. — Когда расслабляешься, обрушивается усталость, накопившаяся за годы.

Он не расслышал или не понял меня.

— Я работаю по семнадцать часов в сутки и если слегка развлекаюсь, то ведь это не отдых, совсем не отдых! Всё — функция отныне, решительно все…

Он наполнил бокалы, но к вину даже не притронулся, застыв в задумчивости.

— Кажется, яхта встала на якорь.

— Какая необходимость плыть среди ночи? — Кордова пригладил волосы на висках. — Не надо торопиться. Весь район от Вококо до Утунги оцеплен. Зона заражения… Нечто, от чего люди подыхают в пять минут…

Поколебавшись, я спросил, что имеется в виду.

Кордова засмеялся и вдруг резко оборвал смех, глядя на меня исподлобья. Мне стало не по себе. И даже догадавшись, что Кордова сильно пьян, я не мог унять тревогу.

Миллионер встал, прошел до камина, включил телевизор, поманипулировал рычажками. Махнул мне, подзывая…

Я увидел на экране свою каюту, Око‑Омо и Игнасио, играющего на гитаре, услышал его голос.

Щелчок — женщина, стоя вполоборота перед ванной, натирает мазью массивные ноги… Изображение приблизилось — я узнал Шарлотту, жену доктора Мэлса.

Я ожидал, что увижу сейчас и самого доктора, с брезгливостью чувствуя, что это нехорошо — подсматривать за людьми. Однако увидел другое — просторную каюту с картинами по стенам и скульптурой а‑ля‑антик. Посреди каюты в короткой пижаме стоял Герасто. Одною рукой он держал какой‑то документ, а другой неторопливо надевал очки. Появилась Гортензия. Она говорила что‑то, жестикулируя энергично…

Кордова погасил экран.

— Можно было бы подробно пронаблюдать за двуногими актерами, но признаюсь вам: скучно. Наедине всякая мразь подобна другой. Я давно изучаю человекообразное и скажу твердо: если бы войны не существовало, ее стоило бы придумать. Человек не достоин великих, что случались на протяжении истории.

— Но ведь и вы человек.