— Устои — ложь! — Кордова плеснул остатки вина на ковер и налил себе коньяка. — Ну? Дальше, дальше! Чего вы хотите?

— В конце концов я хочу добра…

Я не договорил — Кордова стукнул меня по шее ребром ладони. Кажется, ребром ладони. Я сполз на пол, ожидая очередного удара в лицо. Мне было все безразлично…

Кордова, смакуя, допил коньяк.

— Считайте, что мы окончили диспут, — сказал он совсем спокойно. — Пойдемте к вам в каюту, я хочу послушать последнего человека, поющего знакомые мне песни…

Я двигался как лунатик. Когда мы выходили из каюты, зазвенел телефон, замигал зеленый глазок какого‑то аппарата и мягкий женский голос несколько раз произнес: «Мистер Кордова, вас вызывает Сан‑Франциско!..»

Игнасио пел мексиканские песни. Кордова, будто окаменев, слушал его, опустив голову. Око‑Омо дремал, а я, подавленный, полный отвращения к себе, пытался найти разумное обоснование своей жизни, а заодно и жизни всего человечества. Увы, все аргументы один за другим выявляли свою несостоятельность, — абсолютного смысла своему бытию я не находил…

Уже рассвело, когда ушел Кордова. Сморенные усталостью, мы легли спать…

Во сне мне привиделся гигантский паук, ползущий по пустыне. В стеклянных глазах его отражалось черное, потерявшее глубину небо…

Островитяне убеждены: если люди позволяют встать над собой людям, в этом повинны злые духи. Может, оно и так, потому что, прежде чем стать рабом, человек должен смириться с полной потерей своей свободы.

Все мы уже смирились и с этим.

Через капитана, который вывозит на своей шхуне копру из Утунги, я получил записку от Гортензии. Сумасбродка затеяла перестройку бунгало и уже заказала необходимые материалы. Планы мои, таким образом, откладываются. Я переберусь на берег океана не раньше чем через месяц. Что ж, до той поры надо закончить портрет Такибае. Я начал работу с энтузиазмом, но теперь она гнетет меня сознанием причастности к грязному делу.

Во вторник на милость правительства сдалось несколько партизан. Они спустились с гор безоружные. Их допросили в полицейском управлении, а затем вызвали репортеров местной газеты. Не называя своих имен, сдавшиеся сообщили, что партизанская группа захирела и распалась, что ее главари проповедуют коммунизм и рассчитывали захватить власть, уничтожив состоятельных граждан.

Все эти люди получили обещанную сумму выкупа и отбыли на аэродром, где их ожидал австралийский самолет.

В газете подчеркивалось, что режиму адмирала Такибае нет разумной альтернативы и шансы любой оппозиции практически равны нулю. На следующий день по Куале поползли слухи о том, что «выкупившиеся» вовсе не партизаны, а выселенные жители Пальмовых островов, согласившиеся за мзду принять участие в полицейском спектакле…

В четверг утром забастовали грузчики порта. Возмутясь бесконтрольным ростом цен на продукты питания, они потребовали увеличения заработной платы. Профсоюз портовиков осудил забастовку. Забастовщики, в свою очередь, заявили, что профсоюзные боссы не выражают интересы рабочих, и предложили провести перевыборы. Это случилось к полудню. А после полудня власти применили оружие. Рабочие в панике разбежались, оставив в районе порта двух убитых и тринадцать раненых.

Вечером в залив Куале вошел сторожевой корабль. Пушки нацелились на бидонвиль, лучи прожектора зловеще зашарили по притихшим жилищам. С обращением «к нации» по радио выступил Такибае. «Коммунистические агенты, затесавшись среди бастующих, накалили обстановку и спровоцировали кровопролитие, — заявил он. — Порядок восстановлен, закон защищен, в городе произведены необходимые аресты. Враги, которые покушаются на конституционные завоевания народа, будут сокрушены железной рукой…»

Такая многозначительность показалась мне неуместной: ну, погорячились, ну, подстрелили пару черномазых, чего не бывает? Зачем драматизировать положение? Но, видимо, правительство знало кое о чем гораздо больше обывателя…

В пятницу забастовали рабочие фосфатных рудников на Муреруа, навербованные из рыбаков острова Вококо.