Мережковский, до слуха которого дошла эта шутка, по-детски обиделся.

Вообще-то поводы для застолий случались беспрерывно: выход еще одной новой книги, юбилей товарища, ругань «передовой» критики, присуждение Пушкинской премии, причисление к лику «бессмертных» — выбор в почетные академики Российской академии наук по разряду изящной словесности.

…Минет несколько лет. Бунин будет жить в Париже. Талантливая и полная лютой зависти Зинаида Гиппиус в «Современных записках» обзовет поэзию Ивана Алексеевича «описательством», напишет много глупого и злого. Вместе со своим спутником, знакомым журналистом, он сядет на площади Согласия в такси. Не разглядев, что шофер русский — обычно это определялось с первого взгляда, но в тот раз, видать, гнев глаза застил, — Иван Алексеевич начал костить Гиппиус, не стесняя себя в выражениях. Когда настала пора выходить, шофер, посмеиваясь, вдруг по-русски обратился к Бунину:

— Господин, уж очень ловко ругаетесь! Вы, наверное, из флотских будете?

Бунин вздернул подбородок и холодно бросил:

— Нет, любезный! Я всего лишь академик по разряду изящной словесности.

Шофер так и покатился со смеху, оценив «шутку»:

— «Изящная словесность»! О-хо-хо! Точно, траловый моряк…

Испытав на себе все прелести путешествия по стране победившего пролетариата, Бунин через Минск наконец добрался до Гомеля.

Далее путешествие продолжалось под шум речной волны.

Сначала плыли по Сожу, затем по Днепру, который действительно чуден в прекрасную погоду. Особенно если до предела перегруженный пароходик, кажется, ровесник ботика Петра Алексеевича, еще бодро тарахтит и есть некоторая надежда не погрузиться в хладные глубины. Ведь не всякая птица достигнет берега, а про академика Бунина такого не скажешь вовсе.

Бунин законно испытывал прилив бодрости. Хотя обыск в Орше выявил у него «контрреволюционные товары» — пять сторублевок с монархическими портретами Екатерины Алексеевны и почему-то оказавшиеся контрабандой десять пачек папирос марки «Бахра». Все это было тут же конфисковано суровым комиссаром в громадных сапогах с раструбами. Но таможенники, от алчности утратив революционную бдительность, не обратили особого внимания ни на Веру, ни на ее сумочку, которую она прижимала к трепещущей от страха груди. А в сумочке были драгоценности — бриллиантовое колье, браслеты, кольца и значительные деньги.

Если бы Дзига Вертов или другой классик кинематографа задумал в тот год снимать фильм про смешение рас, племен и наречий в Древнем Вавилоне, то Киев стал бы для него просто творческой находкой.

После большевистской аскетической Москвы древний Киев поразил Бунина многолюдностью, праздничностью и невероятным изобилием.

С раннего утра до глубокой ночи на улицах толпы народа. Из ресторанов и кофеен несутся украинские и цыганские песни, русские романсы. Все пьют, горланят песни, гуляют, развлекаются, объедаются и постоянно влюбляются.

Не жизнь — сплошной праздник.

Все поминутно друг с другом раскланиваются, а в отдельных случаях — обнимаются и целуются.

И вопросы, вопросы:

— Как бежали?

— Что отняли?

— Кого арестовали?

— Кого расстреляли?

Очевидец тех праздничных дней вспоминал:

«На площади перед городской думой — медь, трубы, литавры — немецкий духовой оркестр играет военные марши и элегии Мендельсона.

Катит по Крещатику черный лакированный экипаж, запряженный парой белых коней, окруженный кольцом скороспелых гайдуков и отрядом сорокалетнего ландштурма.

В экипаже ясновельможный гетман в полковничьем мундире, в белой бараньей шапке с переливающим на солнце эгретом.