Толстой крепко обнял друга, троекратно облобызал.

— Как живете-можете? Хлебнули, поди, беды? Мы с Наташей тоже под большевиками побывали, узнали, почем фунт лиха.

Бунин любил этого большого, шумного человека. Хотя его порой утомляло многословие Толстого, но ему нравилась редкая талантливость Алексея Николаевича, его большой художественный дар, то, что он был умен и зорок. В кругу друзей Бунин восхищался:

— Никто не знает так хорошо Русь, как Алеша Толстой. Слушаешь его или читаешь, и кажется порой, что он весь свой век провел в одних палатах с Петром Алексеевичем, присутствовал при казни стрельцов, видел, как палач Емелька Свежев сдирает кожу с живых людей. Какое богатство языка, какие сочные краски! — Слегка улыбался. — Правду сказать, некоторые краски из своей писательской палитры Алексей откровенно заимствовал у однофамильца — Льва Николаевича.

Вера возражала:

— Согласна, писатель он одаренный, таких мало. Но в личных отношениях бывает до грубости циничен, дурачком прикидывается…

— Это от избытка натуры. Зато какой он славный собеседник!

— И мот изрядный, — вставляла Вера.

— Мы все моты, — добродушно замечал Бунин. — Это у нас наследственное. От предков-дворян. Вон мой папаша Алексей Николаевич, сколько он прокутил, сколько добра в карты спустил. Бывало, прикатит к «Яру», да на тройке! Кучеру приказывает: «Ждать!» А в этом жданье никакой необходимости нет. И гуляет до утренней зари, деньгами сорит. Так свое родовое промотал и матери моей. Вот и отправил меня в мир голым. Спасибо литературному труду, кормит пока, но гонорары — вещь ненадежная.

В тот августовский вечер, когда Бунин случайно повстречал Толстого, тот вдруг сказал:

— Хорошо помню публичную порку, которую вы устроили в Москве при обсуждении «Двенадцати» Блока.

И Бунин помнил тот вечер. Сначала было чтение. Когда чтец закончил, воцарилось благоговейное молчание. Потом послышались восторженные восклицания:

— Изумительно! Замечательно!

Толстой тоже пел с чужого голоса:

— Творение Блока — высокая революционная поэзия!

Заклокотало в груди у Бунина. Выскочил он на сцену, стараясь укротить гнев, сказал:

— Господа, вы забыли, что происходит в России? Имени нет тем бессмысленным зверствам, которые творятся нынче на Руси. Число убитых и замученных, ни в чем не повинных людей достигло, вероятно, уже миллиона, целое море слез вдов и сирот заливает нашу землю.

Зал сидел затихший, пристыженный. Все понимали: Бунин говорит то, что всех давно мучает, но что они способны повторить лишь шепотом, ибо всеобщий страх все крепче сковывает уста и души.

Голос Бунина нарастал:

— Нынче убивают все, кому не лень: солдаты и дезертиры, наводнившие города, мужики в деревнях, всякая шваль, присваивающая себе звание «революционеров». Еще в прошлом году солдаты поднимали на штыки своих офицеров, и Временное правительство таких награждало, а газеты славословили. Продолжается черное дело и теперь. Дезертиры бегут домой захватывать и делить землю, им не принадлежащую. По пути убивают железнодорожных служащих, начальников станций, требуя у них поездов и локомотивов, которых у тех нет. Не странно ли вам, что в такие дни Блок провозглашает: «Слушайте, слушайте музыку революции!» Более того, этот поэт в журнале «Наш путь» печатает нам всем в нравоучение статью «Интеллигенция и революция».